Беслан: трагедия, о которой государство слишком долго рассказывало не всю правду

Трагедия в Беслане — это не только история о террористах, захвативших школу и убивших детей. Это ещё и история о том, как государство оказалось неспособно честно и последовательно объяснить обществу, что произошло внутри школы, почему погибло столько людей и почему спасательная операция превратилась в катастрофу.

1 сентября 2004 года школа №1 в Беслане была захвачена вооружёнными боевиками. В заложниках оказались более тысячи человек — дети, родители и учителя. Людей больше двух суток держали без достаточного количества воды и еды. В результате погибли 314 заложников, среди них 186 детей. Большинство погибших стали жертвами событий, происходивших во время штурма.

Но практически с первых часов трагедии возникла проблема, которая впоследствии стала одной из главных претензий к российским властям: информация о происходящем не соответствовала реальному масштабу катастрофы.

Власти первоначально сообщали существенно меньшее количество заложников, чем находилось в школе на самом деле. Правозащитники уже тогда говорили о введении общества в заблуждение относительно масштаба кризиса. Human Rights Watch прямо указывала на обеспокоенность тем, что власти предоставляли вводящие в заблуждение сведения о числе заложников.

И это было не просто вопросом статистики.

Если государство в ситуации, когда в захваченном здании находятся сотни детей, занижает количество заложников, общество не может объективно оценивать происходящее. Родственники не знают, находится ли их близкий внутри. Журналисты получают противоречивую информацию. А сама операция оказывается окружена информационным туманом.

Особенно болезненным остаётся вопрос о том, что именно произошло во время штурма.

Государственная версия долгие годы подвергалась критике со стороны родственников погибших, журналистов и правозащитников. Оставались вопросы о первых взрывах, применении тяжёлого вооружения, пожаре, обстоятельствах гибели отдельных заложников и организации медицинской помощи.

Именно поэтому решение Европейского суда по правам человека имеет такое значение. В 2017 году ЕСПЧ пришёл к выводу, что российские власти располагали информацией о возможном нападении, но не приняли достаточных превентивных мер. Суд также установил, что при планировании и проведении операции власти недостаточно учитывали необходимость минимизировать ущерб для заложников. Кроме того, государство не смогло предоставить суду убедительного объяснения обстоятельств применения силы и гибели людей.

Это принципиальный момент.

Речь не идёт о попытке поставить знак равенства между террористами и государством. Ответственность за захват школы и убийства заложников лежит на террористах. Но наличие террористов не освобождает государство от обязанности спасать тех, кого оно обязалось защищать.

Более того, именно государство обладает ресурсами, разведкой, спецслужбами, армией, медицинской системой и возможностью организовать спасательную операцию. Поэтому после трагедии закономерно возникает вопрос: почему имеющаяся информация об угрозе не была использована должным образом? Почему операция проходила именно так? Почему применялись средства, способные причинить огромный ущерб людям, находившимся внутри? И почему спустя годы на часть этих вопросов так и не последовало убедительных ответов?

Отдельная проблема — информационная политика.

В первые дни после трагедии власти фактически контролировали информационное поле. Независимая журналистика сталкивалась с ограничениями доступа к месту событий и с противоречивыми официальными сведениями. В результате общество получало не цельную картину происходящего, а фрагменты, которые впоследствии приходилось восстанавливать журналистам, родственникам погибших и правозащитникам.

Именно поэтому Беслан стал не только трагедией терроризма, но и трагедией недоверия к государству.