Doodle Dungeon

Есть в ордене и иное служение, о коем не поют и коего не видно.
В подвалах под обителями, при свече и замке́, братия испытующие проводят годы свои согбенно, корпя над Катаклизмом и отродьями его: перегоняют пепел, вскрывают скорлупы, режут тварей, пытают естество червя.
Отбирает же орден на сие служение мужей разумом острейших и сердцем твёрдых, ибо надобно глядеть в порождения Горнила денно и нощно и рассудка не отдать. Мужи сии отважны паче иных воинов, и гибнут часто, и погребают их с честью, с лампадою в изголовье.

Обаче есть участь горше смерти испытующего, и о ней книги молчат. Ибо лекарство не рождается из ничего, и всякий состав надлежит испытать на живом.
Кто суть те, на ком испытуют, откуда приводят их и куда деваются они после, устав не говорит, а братия не спрашивают. Записано лишь единое правило, старым почерком, на полях: испытуемому давать свечу...

...однако, рыцарей Приручённого Огня во все времена было немного. Ибо посвящение сие почиталось последним приговором, коего удостаивались лишь обречённые.
В здоровом же человеке оставалось слишком многое, что Червю надлежало сокрушить, исторгнуть и сотворить заново по своему разумению.
К сожалению, большинство не переживало вселения, и Жилец завладевал их разумом, и чрезмерно трансформировал тела.
То, что поднималось после неудачного бдения, братья запирали в келье и сжигали.
Немногие, кого червь признавал достойным сосудом, восставали преображёнными. Очи их горели жёлтым светом; усталость более не смыкала их; а сила преступала меру, положенную смертному мужу.

Однако сила сия даётся лишь взаймы.

Доколе жёлтый ихор течет по жилам, Догорающий выстоит. И может он простоять всю жизнь иного человека, узреть его младенчество, зрелость и кончину, сам оставаясь неизменным, и сражаясь в тысяче битв, и залечивая любые раны.

Но стоит червиной крови иссякнуть, как дары порождения Горнила оставляют рыцаря. Сперва отступает сила. За нею меркнет разум. И лишь в последнюю очередь приходит смерть...

Запись первая.
Они не приносят обетов и не хранят лампад, и всё же дороги востока принадлежат им, а не нам. Наши братья несут пламя, заключённое в стекло и свинец, а вольные клинки носят то, что собственноручно иссекли из мёртвых богов: кость, хитин и ихор.
Брат Осмунд именует сие святотатством. Впрочем, брат Осмунд ни разу не пересекал пепельных полей без одного из них в проводниках.
Запись вторая.
Я спросил одну из них, арбалетчицу, которую поселяне зовут Сорокой, отчего она пришивает трофеи с поверженных тварей к своему облачению. Она ответила словами, кои я счёл благоразумным не повторять перед послушниками: железный топор забудет, а кость помнит всё.
После она рассмеялась, и, признаюсь, по сей день я не ведаю, была ли то шутка.
Запись третья.
Орден платит им серебром, солью и молчанием. Серебро они тратят.
Что до соли, рыцари твердят, будто и вольным пташкам надобно чем-то приправлять кашу. Учёные же полагают, что соль... *неразборчиво*
Что же до молчания, то оно, полагаю, и есть их истинная плата. Мы не вопрошаем, кем они были до того, как разверзлось Горнило.
И ни один из них ещё не просил у нас отпущения грехов.