Долгинова & Пищикова

Наша постоянная рубрика — занимательные полотна. Сегодня — картина Леонида Васильевича Кабачека (Ленинградская школа, Репинка, мастерская Иогансона), которую однажды неуклюже, но с чувством назвали «романом в раме», а однажды, с фигой в карманце — «изобразительным фельетоном». Полотно не то, чтобы известное, но с неприятной настойчивостью попадающееся мне то в сетевых подборках советской живописи, а то и просто в Дзене в качестве исторического анекдота — ой, гляньте, что нарисовано! Старый добрый советский жир, морально-нравственная коллизия!

Итак, «Учились вмеcте», 1954 год.

Перед нами — подножие сталинской высотки или хорошего сталинско-ампирного дома где-нибудь на Горького; скорее всего, вход в магазин: маркизы на окнах, солидная дверь. Перед входом разыгрывается сцена — случайная встреча двух одноклассниц. Одна строга, со стопкой книг и ребенком трех лет; вторая выходит из машины, дорого одета, держит автомобильную (черная «Победа», признак немалого статуса для 54-го) дверь, из которой вылезает мужчина в возрасте и чинах. В картину втиснуто много деталей, но всего не уместишь; комментаторы не могут прийти к согласию: была ли мажорка за рулем, или нет. Но скорее всего - да. В любом случае она открывает пассажирскую дверцу — жест преувеличенно учтивый, не женский.

Одежда подруг! Очевидно, она изобилует подсказками, понятными современникам, но подсказки по прошествии 70 (как время-то бежит!) лет не считываются. Но — есть вечные детали: на шее автомобилистки жемчуг, туфли непростые такие, с ремешками вокруг щиколотки — значит импортные, пижонские. В ее одежде больше цвета: красная блузка, летнее пальто и обувь винного оттенка, парикмахерская прическа и серьги — чистое золото. Одноклассница с книгами богата осанкой — тяжелы ее косы, одежда проста, но линии строги и гармоничны.

Позы и взгляды! В них весь нерв. Богатая подруга смотрит снизу вверх (так устроена композиция), ее тело выражает не победительную горделивость, а напротив того — ее будто застали за неловким и скрываемым занятием. Простушка же, напротив, пряма, как струна, смотрит светло, внимательно, и, пожалуй, холодно.

По замыслу художника перед нами встреча грешницы и праведницы.
Мне вспомнился прелестный эпизод из германского «Голоса», когда на слепых прослушиваниях отроковица лет 13-14, судя по группе поддержки, из церковного хора, воплощение невинности, с неправильным, но светящимся юностью лицом, запела Аве Марию, а судьи сидели и точили слезу. Вся группа являла собой крайне контрастное зрелище.  Судьи — близнецы Билл и Том Каулитцы, хорошенькие сверх человеческой меры, Шерин Дэвид с ресницами до лба и губами, как у волжского сома. И артисты они прекрасные, спору нет, просто уже немало пожившие в своей декоративной отрасли. В общем, мизансцена «Рождество в борделе».

Вот какого-то такого впечатления и хотел, надо полагать, добиться Леонид Васильевич.
Одна из одноклассниц выбрала путь раннего чистого союза с равным, учебы, материнства, и труда, вторая — дорогу неравного брака и незаслуженного благополучия. Она победительница, но нравственную победу одержала ее былая наперсница. Современные комментаторши вообще не понимают, в чем прикол: блондинке повезло, пишут они, а брюнетка стоит как столб и изображает, что ей все равно. Это все послезнание, вот что я вам скажу. А сам художник растоптал мещанку.

Так-то Леонид Кабачек живописец небесталанный, его картины отыщутся и в Русском музее, и в Третьяковке, в своих зрелых работах он наследовал Ф. Малявину, работал с цветовым пятном.
Жанровой дидактики у него больше и нет, разве что отыщется лобовой пафос в картинах, посвященных раскулачиванию; за них даже немного претерпел в семидесятых. Откроем тайну: «Учились вместе» — своего рода советский вариант «Неравного брака» Пукирева, полотно мести. По непроверенным слухам семидесятилетней давности, оно родилось как ответ неверной подруге, избравшей благополучие, а не любовь. Ну что ж, блюдо получилось горячим. Не отомстил ли Леонид Васильевич сам себе — уж если его, немало создавшего, помнят по этой нехитрой, пылкой, анекдотической картине.
 
Е.П.

Вчера от добрых людей получила драгоценный подарок — целую коробку архивных материалов по делу Устинова.

Заявления, показания пострадавших, приговоры, публикации, множество фото (в основном детских) и даже кассета с подписью «Следователь»! Не знаю пока, что с этой роскошью делать, но что-то сделаю.

Особенно интересна копия записной книжки У., изъятой ещё в 1973 (первый арест). Там портреты девяти мальчиков, типология — «лис», «горностай», и т д.; схемы, таблицы, индексы - например, «индекс округлости форм», «индекс плотности форм», «индекс ладони».

Самое поэтичное — «коэффициент Синей жилки». Жилка была фетишем У. Встречается, например, в мемуарах У. на samlib.ru:

«…На виске у него ровно бьется синяя жилка. Я тихо целую синюю жилку, осторожно, чтобы не разбудить...
...На виске Андрона всё так же бьется синяя жилка, и мне совершенно всё равно, что говорят про меня всякие лишины, фохты и яржомбеки. Пусть идут в ж. Я буду целовать эту синюю жилку столько, сколько просуществует вселенная. Или дольше».

На одном из фото — Маргарита Терехова на Тропе (1991) — как говорил Устинов, «посредственная актриса, безуспешно домогавшаяся» нашего гения.

Второе фото — даром что голова срезана — рука-замок. В следующем году, когда «Гиперион»,
Наиль Галикеев или устинолюбивое Бард-радио замутят очередной концерт памяти «гениального целителя детских душ», купавшего их «в тоннах света», — пригодится на афишу.

Е.Д.

Вчера был последний, может статься, летний день. Что-то приличное еще в воскресенье обещают, и уже все. Так получилось. Такое уж выдалось бабье лето без лета, а может, и осень без осени — планируется она затяжная, но дождливая, без цыганского золота и поэзии. Так по крайней мере утверждает Гидрометцентр. Все дело в Эль-Ниньо (впрочем, кто же верит условному Вильфанду), а зима...

Вот об этом и шел разговор в очереди. Много ли очередей осталось в городе, в которых можно переброситься бодрой руганью или погреть уши? В Вайлдберриз, в поликлинике? Нет и нет. Самые свежие очереди нынче внешние, уличные. За бензином стоят индивидуалисты в коробчонках, а на автобус — люди коллективного быта.
И вот сцепились языками две дамы.
— Луков день, священномученика Вавилы нынче, если теплый (а он же был теплым, вчерашний Луков день), то и зима будет теплой.
— Все не так говорите! Неопалимой Купины сегодня день, а если на неопалимую рябина красная, зима ранняя и снежная! Вот что вы говорите, когда не знаете!
— Я рябину вашу не видела ...
— У нас у соседнего подъезда!
— Не видела, но примета про Луков день верная — теплый декабрь! Это все знают, и везде написано.
— Я про ваши луковые дни не читаю, я про иконы чудотворные читаю. Теплая зима, ну вы скажете! Кому поверили!
Фыркает, отворачивается победительницей.
Оппонентка:
— Ой, а про иконы не в том же интернете, что ли, написано? Он у вас особенный? Освященный?
Рябиновая дама каменеет спиной, разговор затихает: тема скользкой стороной повернулась, значит, ну его, такой разговор.
Дамы, собственно, говорили одно и то же.

Предпоследний теплый день этого года, 17 сентября, он и лукового Вавилы, и иконы Неопалимая Купина, а зима может быть и ранней, и снежной, и теплой одновременно. Она долгая, а путаться в снежных хлябях нам не привыкать.
Удивительный информационный ландшафт! Все лгут. Нет неосмеянного «честного» места.
Мне припомнилась давняя южная ночь — и сразу тень запаха: вспомнить запах почти невозможно, но начинается тщетная тревожная реконструкция, восстановление ощущения. Как оно было? Пахло нагретой травой, листвой, деревом, солью, солнцем, темнотой; небо черное, море металлическое, как у Куинджи.
В общем, над этой красотой горит красным светом слово «Правда», потому что находилась я в Джубге, в каком-то санатории, приписанном тогда «Российской газете», а дом отдыха газеты «Правда», все еще благоденствующий, хотя и не без упаднических настроений, продолжал гореть огнями в ночи.
И так хотелось продолжить сияющий ряд, добавить других названий, они прям выстраивались в воображении: санатории «Истина», «Полная правда», а с другой стороны - «Неправдычка», «Соврамши», «А я вам напиздюнькал», «Беззастенчивый вымысел», «Чудовищная ложь».
И все это на фоне покатого склона знаменитой горы, райской темной зелени, черного неба — образуя именно что ландшафт.
Ну, собственно, в котором мы и живем свое интересное время.

А какая будет зима, как мне кажется — никто не знает.

Е.П.

Позавчера, оказывается, умер филолог и писатель Андрей Новиков-Ланской. Всего 51 год, так грустно. Большой энергии человек и многих талантов; у него было какое-то лютое количество регалий и
должностей — от Пен-клуба до заведования разными кафедрами, но главной мне казалась его работа в Доме Лосева, где он руководил музейным отделом; это было красивое дело.

Он писал стихи, казавшиеся очень традиционными — «такое больше не носят» — и в этой классической гармонии, спокойной ясности и доверии к канону мне виделись всегда большая свобода и стиль. Надо (было) быть очень независимым, чтобы стихотворствовать сегодня по следам именно что «тютчевской плеяды», как будто совсем не заботясь о признании цеха или публики.

Пусть неказист цвето­к, и имени его
ни медная пчела, ни стрекоза не знает.
Пусть спрятан он в траве, но именно его
находит человек и в свой венец вплетает.
И сорванный, летит душистый пустоцвет, роняя лепестки на пригород вчерашний,
как венценосный дар, как мимолетный све­т.
Как память о любви, над всеми просиявше­й.

Е.Д.

Обсуждают книжку «антиглянцевой» Тани  Столяр «Я есть жир». Это история о том, как вся королевская конница, вся королевская рать (нутрициологи, тренеры, группы, оземпики, диеты) не смогли таки принудить к похудению девушку, у которой все кроме веса (поверим на слово) хорошо и прекрасно. Минус двадцать кило должны открывать двери в сияющие дали, но если все и так прибывает со всех сторон (трудом и талантом, чем же еще!), то и х с ним. Не договорившись с телом, девушка освоила навык обезоруживающей самоиронии, расслабилась и приступила к «монетизации опыта». (Да, иные проблемы правятся только нуждой, лишениями и несчастьями, но призывать этих лекарей не надо, пусть подольше стоят за углом).     
 
«Жир» в заге звучит двусмысленно: я жыыыр! я круууть! Ну ок, круть. Написана книжка так, что читать можно (не противно), но можно и не читать. По-журналистски изобретательная структура, разножанровые приемчики, но идей нет, языка тоже, практической информации ноль, письмо неяркое. Но это вообще частая проблема женского автофикшна: он ничего не предъявляет миру, кроме «травмы» или своей не то чтобы выдающейся личности. Уникальный опыт и/или нетривиальная рефлексия должны быть проходными баллами, но увы. С другой стороны, автору всего 33: еще вырастет.  
 
Но есть и смешное. Критик Г. Юзефович* назвала книжку «автопортретом путинской элиты». («Новое барство, комфортно обживающееся на руинах старого мира...», «смотрит на окружающих как на одноразовую обслугу»,«голос громкий, выразительный и, несмотря ни на что, сытый и ликующий» — странно еще, что не «обагряющий руки в крови»).
 
Ну камон, элиту нашли)) сами под образами жили как при Тарзане, и вдруг такой взлет классового чувства. Девочка выскочила «из нефигуральной грязи в князи», так и написано (в чем грязь и ее нефигуральность — поди пойми. В алтуфьевском детстве? В журфаке МГУ?). Предыдущие генерации гламурастов ели-пили-летали-шмотничали-недвижничали-пасли народы, бывало, и пожирнее, покалорийнее, — и ниче, все со всеми дружили в десна — а теперь, значит, новые приличия требуют при виде заурядной, скучноватой отечественной дольче виты надевать гримасу социального негодования. Так себе масочка.
 
Е.Д.

*иноагент (вынуждены упомянуть)

Меган Маркл выкладывает свежий контент в сельском британском духе, ибо мужнино отечество пока смотрит неласково: они теперь частные лица, а пресса больше интересуется только что высунувшимся из гнезда принцем Джоржем в итонском фраке, чем драматическими возвращенцами.

Война Золушек — так десять лет назад, когда принц Гарри только-только женился, называли соперничество между Кейт Миддлтон и Меган. Не то чтобы они воевали, скорее их поклонницы ходили стенка на стенку. Так то само собой было ясно, что Меган золушка рангом пожиже: разведенная цветная актриса из Америки, да еще и с характером мачехи. Но была и у нее окормляемая паства, конечно, была и есть: и ее платья, ее выходы, ее маленькие дерзости (бунтарка, не так ли и Диана себя вела?) широко обсуждались.

Теперь уж о золушкиной войне речи нет — Кейт давно победила, Меган увезла своего принца за океан, где они провалили 4 шоу, дали несколько острых интервью, выпустили пару скандальных книг, потрепали нервы британской монархии, обезденежели, и, в итоге, вернулись обратно, к папе, мачехе, брату и всей большой семье.
Прелесть монархии — величавой декоративной монархии двадцать первого века — именно в том, что она вводит в государственный обиход весь бытийный семейный цикл. Все женское, детское, супружеское, тайное, обыденное (любови, болезни, страх смерти, ссоры, дрязги, зависть между братьями и невестками, мучения пубертата, самозванство и половая неудовлетворенность)
становится частью гражданской жизни.

И это обстоятельство, как известно, скрепляет страну. Оно лишает смысла дихотомию «что бы там у них наверху не происходило, а нам все равно, у нас жизнь продолжается», потому что «там наверху» тоже продолжается жизнь.
Пышно хоронить всем миром мы, например, тоже умеем, а вот пышной всем важной свадьбы у нас сто пятьдесят лет не было — мало общей радости, вот что.
Когда принц Джорж родился, фонтаны били голубые — а родилась бы девочка, вода в фонтанах была бы розовой.
Пышно, и на душе спокойствие: еще у одного поколения девочек будет свой принц — вон он уже свой соственный ребенок, отпущенный из задних комнат дворца, сейчас обрастет индивидуальностью, и пошло-поехало.

И Гарри и Меган тоже же нужны миру — у них своя роль, они оттеняют.
Солдат любит ясно, дурак любит красно; в чужую дуду не наиграешься, не все то лебедь, что торчит из воды — вот что-то такое.
Меган было собиралась вернуться к актерству.
Однако так не понять существо дела! Она ж от него и на минуту не отходила — на вечных сьемках в вечном реалити-шоу, длинной в полторы тысячи лет.
И в этой безжалостной прозрачности есть свой важный смысл. А кому он не нужен — смысл-то? Всем нужен.

Е.П.

Кушнеру Александру Семёновичу сегодня 90. Подражателей у него нет, они, кажется, и невозможны. АС в наши дни не очень популярен — и это к счастью. Несколько его стихотворений давно стали интеллигентскими хитами, незамысловатыми сентенциями, и это не пошло им на пользу; когда сладкоголосые Никитины поют про Времена не выбирают, мне мерещится Лямшин, глумливо вплетающий «Августина» в мелодию «Марсельезы» (в «Бесах»). А Кушнер со всеми своими ложно жеманными ласточками, паркетными Троями, трепещущими занавесками, сверкающей листвой и навязчиво восторженным благодарением жизни — поэт сосредоточенно трагический, безжалостный, тяжёлого удара. Марсельеза, да.

С днем рождения, живите вечно.

Е.Д.

Все уже видели скандал с Яндекс-лавкой?
Лавка опубликовала в Тредс картинку: «Из колхозницы в тарелочницу».
Народ в комментах вскинулся и заорал.
Лавка сутки чесала в затылке, а затем выкатила извинения, написанные ИИ.
Посмотрим внимательно на этот текст.
Мы присутствуем при знаменательном событии: ИИ извиняется за человека.
Главная фраза: «За нашим постом стояли живые люди!»
Это люди ошиблись. Люди не до конца учли.
«Это человек сделал, живой человек! – вопит ИИ. – Вон он, волчья сыть, травяной мешок! Мы, машины, никогда бы так с вами не поступили».

Штош, вместо «извините, мой робот напутал и подал вам не то вино» мы стремительно движемся к «Простите, это был кожаный, они и не такое выкидывают. Держу его из сентиментальных соображений».

Позвольте маленький перепост на сверхактуальную тему «мы и наш ИИ». Каждое свидетельство и наблюдение ценно.

Наткнулась на интереснейший текст Елены Михалковой по поводу скандала с Яндекс-лавкой про колхозницу-тарелочницу. Пошловатая и несвежая история, даже не мизогинная, а снобская; про молодых шутников без букваря в голове.
Но вот поворот про извинения от ИИ, которых я не приметила, а Елена разобрала, прямо огонь.

Е.П.

Скандальчик из Инстаграма, перелившийся в другие сети. Девица представляется психологом (но, судя по фото, нельзя исключить другое ремесло); из подслушанного в кафе она делает вывод, что некто вместе с любовницей смеется над кормящей, невыспавшейся женой. Просит публику опознать негодяя и передать его жене, что готова провести БЕСПЛАТНУЮ ТЕРАПИЮ.

Неважно, в какой мере это хайпожорский театр, а в какой похоже на правду – но опознали обоих. Явился даже (якобы) муж любовницы и отчитался, что он уже две недели как не муж. Преступная парочка удалила свои аккаунты, стукачка потерла свой постик (поди напугали верной уголовкой по ст. 137) – но поздно, уже поднялась и покрыла все континенты чешуйчатая гидра всемирного месткома. Жалкие напоминания о праве и прайвеси забиваются огнедышащей female solidarity, требующей крови изменщика-абьюзера-невовлеченного отца. Ты с племянницей гулял тети Пашиной, и в метро ее водил и в Сокольники? – В штаб к Духонину!

Слушайте, ну так Мизулиной больше нечего делать, все на мази, сворачивайте бюджеты. Венец творенья: скрепы кованые, импортные, терапия бесплатная, чего ж еще желать.

Е.Д.

Москва стала лидером России по чаевым — за первое полугодие жители столицы оставили в заведениях более 2,6 млрд рублей. Средние чаевые достигли 504 рублей, а рекордный платёж официанту составил 132 тыс. рублей.

В этой новости нет ничего неожиданного. Понятно, что Москва впереди страны в любой денежной трате. И то, что город долго не отучится от публичной еды, очевидно. Невысокая сумма средних чаевых опять же логична: и времена сейчас не вольготные, и заведений со щадящим ценником в городе больше, чем ослепительных храмов удовольствий. Кстати о них — рекордные чаевые тоже не оглушают суммой: видали мы всякие гуляния.

Неожиданного в новости нет, однако ж она запускает череду сценок-воспоминаний: все же фигура официанта и вопрос чаевых — богатая житейская фактура.
Так сложилось, что у нас чаевые не узаконенная часть игры, не обязательные 10 процентов в счете, а нечто вроде аплодисментов в конце мини-спектакля ресторанного театра (а любое заведение общепита театр, оно живет и умирает по законам театра). Светлана Юрьевна Конеген, яркий персонаж, говорила, что платить в кабаках, по-хорошему, должны ей: «Я так долго изображаю клоуна в ресторане, и мне так удачно подыгрывает моя собачка, что мы в не меньшей степени, чем официант, можем рассчитывать на чаевые».
И я, и я, без всякой собачки, сама полаю в случае чего — но ресторанная сцена была любимейшей. И официанты попадались исключительные.

Величественные халдеи из только постсоветского ЦДЛ, строгие отцы и тайные кредиторы пьяненьких литераторов из нижнего бара, и почтительные денщики литературных генералов из верхнего зала — этот тип уже невозвратим.

Официанты умирающего Интуриста (в последний месяц перед закрытием гостиницы, которая вот-вот будет снесена могучим своекорыстным ураганом) спали, уронив головы на столики, и разбудить их можно было, только пошуршав долларом: на рубли сроду не реагировали; но как можно во сне различать разницу бумажного шороха? У всякого профессионализма есть тайны.

Однажды меня и моего напарника по работе чуть не изгнали из заведения, только за то, что мы попросили горохового супа, которым славилось то модное бистро. В чем были уличены? В социальной близорукости: после дедлайна не сообразили, что зал убран пунцовой фольгой, и вот, вечером 14 февраля, захотели гороха. А в праздничном меню одни каракатицы. Надолго мне запомнилось гаерски осклабившееся лицо подло-веселого официанта. И такому — чаевые?

А история с сомелье? Когда все только начиналось, нас учили, что сомелье — «часть атмосферы, нечто очень утонченное».
И вот, помню, сидим мы в заведении, связанные смирительными салфетками (нечастая история, занесло в авантажное место), и к нам подходит нечто очень утонченное, и начинает:
«Прямо к вашему приходу, из долины Бордо было доставлено вино, находящееся в свои двенадцать лет в блестящей форме!».
«Вообще-то, — говорит один из сотрапезников, — мы предполагали выпить водки!» — «Как водки? — вскрикивает сомелье в ужасе, — к молодым перепелкам?».
Тяжелое молчание окутывает стол, и, наконец, мы подаем голос: «А почему к перепелкам? Мы ничего еще не заказывали». «Дело в том, — мило говорит сомелье, — и его лицо приобретает заговорщическое выражение, — что я немножко волшебник. Мне достаточно только посмотреть на гостей, чтобы понять, каков будет их сегодняшний выбор».

Что сказать — и волшебники лажают.
Пятнадцать минут длилась борьба за водку. Наконец, катарсис: «Да у меня от вина голова болит, — орет мой сотрапезник, — Я пью только водку. Дайте водки!».
Зал затихает. Сомелье опустошен: «Вы мне не доверяете? А я финалист конкурса «Золотой штопор!».
Добив нас золотым штопором, он ушел с презрительной улыбкой, но это не официантское презрение к лауреатам премии «золотая жила» и «золотая жаба», нет — это презрение к быдлу.

В конце обеда нам принесли счет, в который были внесены чаевые для великого сомелье — сумма совершенно непотребная.
Немая сцена.
Мне кажется, «чаевые» — это от слов «чаяния» и «отчаяние». В зависимости от роли в спектакле.

Е.П.

Илл.: «В трактире», В.Е. Маковский

Совсем не знаю, что за благодетельные люди, воистину подвижники, занялись нашим отборным книжным снабжением, но на ближайшие полгода (ебж!) загрузилась богатствами здесь. 

Начала читать исследование А. А. Орлова «Англии конец!» (Британия и британцы как фигуры умолчания в романе «Война и мир»).

Очень своевременная книга, как сказал бы Ильич (хоть и вышла в 2019). Цитировать хочется примерно все.

...Правда, работал он с источниками весьма избирательно. Сотрудник Чертковской библиотеки
 <...> вспоминал, как подбирал для Толстого материалы о купеческом сыне М.Н. Верещагине, растерзанном толпой по приказу генерал-губернатора древней столицы гр. Ф.В. Ростопчина (1763-1826) в момент оставления города русскими войсками. Когда подборка была закончена и библиотекарь сообщил об этом Толстому, тот ответил, что книги ему не нужны, ибо он уже воссоздал для себя этот эпизод, воспользовавшись рассказом одного старика-очевидца, сидящего ныне в доме умалишённых (этот сумасшедший фигурирует в черновиках романа).
 
Или вот:

Толстой предугадал появление там общества потребления с новыми, неприемлемыми для него ценностями, и пришёл от этого в ужас. Степень ужаса ярко характеризует случай, когда привезённые в Ясную Поляну его невесткой Дорой Вестерлунд [женой сына Льва]* многочисленные европейские новинки домашнего обихода [они заняли около 30 крестьянских телег], особенно постоянно мозолившие глаза антижировые чехлы на кресла, т.н. антимакассары**, вызвали у него, казалось бы, немотивированную и от того ещё более тяжёлую для окружающих ярость. 

(почему немотивированную-то? ведь есть от чего рассвирепеть: разве ходили к Толстым ходили набриолиненные, жирноголовые гости, которым понадобился бы такой чехол?)

Делитесь вашими книжными схронами, не Флибустой же единой жив человек.

Е.Д.

С утра прочла: «Что делать, если iPhone 18 Pro стоит как родительская квартира, а вы хотели, чтоб все в метро пялились на ваш новенький айфон?!!». Стало как-то страшно за родителей. В детстве на вопрос «что делать» нам отвечали без разночинских экивоков, по-деревенски, про снимать штаны и бегать, и тотчас мне бросилась в глаза следующая новость: «Зачем нам заграницы, когда есть Омск. В столице пекла сейчас 32 градуса — местные уже спустили штанишки и жарятся на пляжах». Ага, смирись, значит, что не укупишь айфон.

Но Бог мой, как же я люблю то, что сейчас называется производством контента!

Вообще, когда подумываешь о том, чтобы отойти от дел, бывает приятно думать, что профессия остается в прекрасных руках.
Все прирастает моя давняя коллекция лучших заголовков, хотя сейчас они уже не такие пронзительные, как еще десять лет назад, когда утомленные кликбейтингом новостники уже были, а неполовозрелого ИИ еще не было.
Мой многолетний фаворит: «Маньяк расчленил отца и часть матери и разбросал фрагменты родителей по пустырю». Вот тоже неплохо: «Причина смерти мужчины с гвоздем в голове и укусом на члене пока не установлена». «Челябинский фрезеровщик изнасиловала своего коллегу»; «В Москве на горнолыжном спуске убит больной туберкулезом узбек с крадеными лыжными палками в руках», «В городе стало на треть больше вшивых сифилитиков», «Брат раздавил брата на глазах брата». Кошмар.

Да разве ж только заголовки умиляли, разве только они были предвестниками нынешней темной (не от Темного Властелина, а от «неученье — тьма») прелести!
Вспомнилось, как я однажды попала в новости. Момент славы! Писала я что-то там в «Известиях» про мор голубей. Нехитро украсила текст — употребила крылатое выражение «аттическая соль»: Онищенко (помните такого, он до сих пор, кстати, уже и без должности, все старается что-то прокомментировать) «по обыкновению, подсыпал аттической соли».
А на следующий день меня процитировали в солидном новостном портале: «Евгения Пищикова подняла вопрос о гибели голубей в Москве. Органы власти отреагировали, санитарный врач Онищенко приказал посыпать улицы аттической солью, а городская ветеринарная лаборатория закупила два выездных крематория для пернатых». Глория мунди, как ни крутите.

Е.П.