На самом верху существует почти абсурдная мания совершенства: еда должна быть приготовлена безупречно, сервировка — безупречна, каждый элемент стола соответствует какому-то чрезвычайно строгому стандарту. Там есть буквально сцена, где невероятное внимание уделяется дефекту блюда — волосу в панна-котте. А непосредственно под этим идеальным столом начинается ад.
И тут возникает очень хорошая ирония: творец системы занят совершенством творения, но совершенно не тем уровнем совершенства, который волнует живущих внутри неё.
Он как будто говорит:
Я дал вам идеальный стол.
Каждому приготовлено именно то, что он любит.
Всё рассчитано. Всё прекрасно. Всё соответствует замыслу.
Почему же вы там внизу чем-то недовольны?
Причём это уже действительно очень похоже не просто на сатиру над начальством, а на сатиру над определённым представлением о Боге: Бог как эстет, архитектор или инженер, для которого мир совершенен в смысле устройства, тогда как находящийся внутри мира человек задаёт совсем другой вопрос: «А какого хуя здесь люди едят друг друга?»
И вертикальная архитектура фильма этому чтению чрезвычайно помогает. Верх находится буквально за пределами наблюдаемого мира заключённых. Оттуда нисходит пища. Законы установлены кем-то наверху. Обитатели не могут непосредственно обратиться к установившему правила существу. Они спорят между собой о том, как правильно пользоваться данным им порядком. Получается почти карикатурная теодицея.
Самое смешное — несовпадение масштабов. Внизу проблема:
«Система производит голод, убийства и каннибализм».
Наверху проблема:
«КТО ДОПУСТИЛ ВОЛОС В ПАННА-КОТТЕ?»