В законе об образовании не написано, что инклюзивное образование есть совместное. С чего мы решили, что инклюзия – значит совместность?
Гугл:
Инклюзия в образовании подразумевает обучение детей с инвалидностью и/или особыми образовательными потребностями в общеобразовательных школах вместе со сверстниками, при создании необходимых условий для их комфортного обучения
Соловьева:
Наша страна должна сделать скачок вперед. Мы опираемся на ребят сильных, мы ими занимаемся. Назовите мне исследования, которые подтверждают одинаковую сопоставимую результативность при обучении детей с сохранным и нарушенным интеллектом
Это не вырванная из контекста цитата, это смысл всего доклада. Человек, ответственный за всю коррекционную педагогику в стране, говорит, что опирается на «сильных» и занимается ими. По-видимому, «слабые» должны остаться где-то на периферии и на них вообще можно забить, а обучать только перспективных.
Судя по этим словам, Соловьевой важен результат, а его куда проще получать с «удобными» детьми с «сохранным интеллектом». Иначе доклад президенту получится не очень красивый.
Как должно быть? На мой взгляд, коррекционная педагогика как раз нужна для того, чтобы помогать тем, кто не может выдавать такие же быстрые и легкие результаты, как дети без нарушений интеллекта. Возможно, людей с такими взглядами в директоры не назначают.
Соловьева:
«Запутались школы и детские сады. В их сознании каждая школа или сад обязаны стать инклюзивными»
На этот счет мне очень запомнилась фраза школьного учителя: «Почему я должна создавать особые условия для ученика с СДВГ? Как мне объяснить другим детям, почему к нему особенное отношение»?
Да потому что к каждому ученику должно быть особое отношение. Потому что каждый человек, независимо от пола, возраста и любых других характеристик – это отдельная, особенная личность. И поэтому каждая школа, каждый сад, каждый институт и каждая работа должна быть инклюзивной.
Потому что это базовые нормы, которые подтверждаются научными исследованиями в педагогике, социологии и экономике. Но директор об этом не знает.
Соловьева:
Когда я вижу ребенка, приходящего в институт по ПЕКС неговорящего, кто за
это будет отвечать? Почему у него была альтернативная дополнительная коммуникация? Ни один бы дефектолог, олигофренопедагог этого не сделал бы никогда, никогда бы так не поступил. Он оказался в руках людей, которые называют себя тьюторами, сопровождающими специалистами, но не дефектологами. А теперь мы знаем – все, его развитие уже не придет в ту точку. Это катастрофа.
Очень жаль, что ДИРЕКТОР ИНСТИТУТА КОРРЕКЦИОННОЙ ПЕДАГОГИКИ не то что не подозревает об эффективности альтернативной коммуникации для развития коммуникации. Последние 15 лет только и говорят о том, что PECS положительно влияют на функциональную коммуникацию, поведение, социальные навыки и речь. И вводят их как раз для того, чтобы развитие ребенка не вернулось в ту точку, из которой он начинал.
Введение альтернативной коммуникации – это не катастрофа. Катастрофа – это то, что, со слов Соловьевой, «ни один дефектолог, олигофренопедагог никогда бы так не поступил». Никогда бы не поступил правильно.