Асклепий в греческой мифологии – бог врачевания. По обычаю, в жертву ему приносили белого петуха, когда человек выздоравливал после тяжелой продолжительной болезни.

Ясное понимание смысла смерти позволяет исключить из аскетической повестки дня задачу, которую многие считают едва ли не основной в жизни христианина – умерщвление страстей личным ожесточением воли.

В самой постановке этой задачи заключена роковая ловушка. Сплошь и рядом возникает типичная ситуация: к священнику приходит человек и заявляет: «Я ухожу из Церкви. То ли я безнадежен для Царствия Небесного, то ли ваши церковные ритуалы и практики попросту не работают. Будучи усердным прихожанином в течение двадцати лет, я послушно делал все, чему меня учили: читал молитвенное правило, постился дважды в неделю, регулярно бывал на Исповеди и причащался Святых Христовых Тайн; я даже жертвовал Церкви десятину своих доходов, но, увы, не стал лучше ни на йоту. Страсти так и не отступили, список моих грехов можно заламинировать и повесить на стену, ибо он не изменился со времени первой литургии. В последнее время, стоит мне приблизиться к исповедующему священнику, он приветствует меня фразой из мультика ‟Жил-был пес”: ‟Шо, опять?”

Таким образом, человек, если и не разочаровывается окончательно в Церкви, то по меньшей мере ставит под вопрос уместность своего пребывания в Ней. Отчего-то он уверен, будто Христос, апостолы или святые отцы завещали ему умерщвление страстей в качестве непременного условия спасения.

Но простое рассуждение приводит к мысли о невыполнимости этой задачи. Ведь если бы существовали аскетические практики, дающие человеку шанс собственным усилием победить страсти, зачем Богу приобщать к смерти всех нас, начиная от Адама и Евы? Кто станет подвергать пациента мучительной химиотерапии, если опухоль может рассосаться сама, в результате гимнастики и массажа? Логичнее было бы сделать наоборот и предоставить человеку неограниченное время жизни для самосовершенствования: живи, дескать, вот тебе в качестве задатка тысяча лет для того, чтобы бросить курить. В этом случае мы имели бы другое Евангелие и совершенно иную веру.

Но пока это простое рассуждение не сделано, каждое новое поколение христиан попадает в одну и ту же ловушку: сначала человек ставит себе принципиально недостижимую и противоречащую евангельскому учению цель, потом вполне ожидаемо ее не достигает, вследствие чего разочаровывается и ищет запасной выход из Церкви.

Но возникает вопрос: если страсти нельзя умертвить прежде смерти, почему мы все-таки призваны бороться с ними всю жизнь? Вспомним наших знаменитых дрессировщиков братьев Запашных. Они не убивают своих тигров, да и лев в результате дрессировки не превращается в в безобидного хомячка. По-прежнему оставаясь опасным хищным зверем, их подопечный всего лишь покоряется разумной воле человека и в нужный момент по знаку дрессировщика послушно усаживается на тумбу.

Аскетическая задача христианина состоит не в том, чтобы убить в себе страсти, но в том, чтобы не дать страстям убить в себе человека и удержать их «на тумбе», то есть по меньшей мере в рамках Уголовного кодекса и традиции христианского благочестия. Нужно признать: сделавшись пьяницей, человек уже до самой смерти не сможет освободиться от зависимости, но воздерживаться от алкоголя до конца своих дней ему вполне по силам. Наша цель – не победа, но оборона. Эта «игра на удержание счета», помимо всего прочего, является важным показателем направленности нашей воли: куда указывает ее стрелка? На Небесное Царство и на Христа, как на цель и полюс нашего бытия? Или в сторону от Него?

Впрочем, одну конкретную страсть, наверное, возможно победить. Жития святых и практика современного христианства знают примеры этого. Но место одного побежденного врага непременно займет другой – так что победа в баталии все же не принесет победы в войне. Бог иной раз намеренно попускает человеку грубую страсть, чтобы на освободившемся месте не выросла тонкая и, значит, более губительная.