Я сразу сел читать ее, в кафе через дорогу. Я сидел у окна, и через какое-то время, обратил внимание, что мужчина, который сидит по ту сторону окна, во дворике, делает мне какие-то знаки. Я сидел так, что заглавие книги было видно с улицы, и человек показывал на книгу, поднимал большой палец и «плюсовал». В общем, мироздание подкинуло мне именно то, что нужно было – одну из самых необычных книг, которую мне приходилось читать.
Антон Шамас – израильский араб, который выбрал писать на иврите, так же, как и современный Сайед Кашуа. Но если у Кашуа язык небогатый, и какой-то журналистский, то у Шамаса – потрясающий иврит, один из самых красивых, который я встречал. Вьющиеся фразы, действительно, напоминают арабески.
Но его истории были переплетены одна с другой, они обнимаются и расстаются, вьются и складываются в бесконечную арабеску памяти. Многие истории повторяются и рассказываются многократно, с незначительными изменениями, а другие не удостоились быть озвученными более двух-трех раз за всю его жизнь. И все до единой текли вокруг него обманчивым течением, соединяющим начало и конец, внутреннее и внешнее, реальность и вымысел. Когда я возвращаюсь в памяти к тому дню на заколдованной скале в центре Дувары, и вижу его подстригающим ветви лозы, сморщенные и разрушенные, чтобы освободить путь весенней поросли, стоящей на пороге, я склоняюсь к предположению, что он не просто так открыл моим ушам историю моего имени.