БЕСЕДЫ С ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ

Мой лес

Ты говорил с Вергилием в аду,
земную жизнь пройдя до половины,
где видел и повинных, и невинных,
но преданных великому суду.
Ты разглядел сквозь муку красоту
и, как бы это ни было противно,
продолжил путь по мрачным серпантинам,
которыми я мысленно иду.

Иду один, и без проводника
боюсь споткнуться в собственных чертогах,
и от блужданий будет мало толка,
а потому — мне без тебя никак.
Как с Публием ты странствовал без торга,
теперь поговори со мной недолго.


Приглашение

Теперь поговори со мной. Недолго
ты прожил на Земле — и семь веков
она тебе и простынь, и покров.
Раз ты не служишь времени и догмам,
ответь, что после смерти станет домом?
Не подбирай, поэт, красивых слов.
Ты помнишь человеческое зло
или его навечно стёрла дрёма?

В моем тысячелетии война
по-прежнему убийственно жестока.
К тебе приходят гости раньше срока,
хоть их вина и не подтверждена.
Ты не смотри на нашу моду строго,
не удивляйся, джинсы — та же тога.

Круг первый

Не удивляйся, джинсы — та же тога,
а телефон — и псарня, и псалтырь.
Тут не чужды добра и красоты:
не губят свеч от изобилья тока,
возводят города из шлакоблока,
разводят тараканов и сады,
а люди здесь по-своему святы,
боятся смерти, но не верят в бога.

Ты говоришь, что ждет их та же участь,
что Луция и Цезаря? Но тут
убийства за империи не чтут,
но ценят адаптивную живучесть
(а потому и латы не в ходу)
и только прикрывают наготу.

Круг второй

И только прикрывают наготу
у нас уже не фиговые листья,
не шкуры на бедре, а шубы лисьи,
шелка, заборы, стены и тату.
В две тысячи (невесть каком) году
сложнее перед ближними открыться,
и прячут страсть измученные лица,
как некогда Овидий и Катулл.

Ты веришь в то, что змеехвостый Минос,
как бы он ни был страшен или груб,
за страстность губ и непокорность рук,
проявит величайшую немилость
и к смертному, и к брачному одру.
Зачем тебя у вечности краду?

Круг третий

Зачем тебя у вечности краду
и требую у прошлого ответа
за преступленья нынешнего века
и нашу непростительную дурь?
Скажи, поэт, на счастье, на беду ль
не верю я божественным приметам?
Мне что Москва, что Матхура, что Мекка —
не более, чем пешеходный тур.

Я сыт, но без излишков жировых.
Я сын границы Запада с Востоком.
Я сызмальства приветствую с восторгом
рожденье песни, мысли и травы.
Живу, пока живет моя эпоха,
не веруя ни в дьявола, ни в бога.

Круг четвертый

Не веруя ни в дьявола, ни в бога,
но веря в здравый смысл и мораль,
я, как и ты, бумагу измарал
и не давал пылиться книжным полкам.
Бывал не раз обрыган и оболган,
и сам блевал по барам и дворам.
Жалел монет на церковь или храм,
но не скупился, глядя на ребёнка.

Я жил и пел, и не считал грехом
ни накопленье, ни растрату вдоха.
Во мне живут растяпа и пройдоха —
из них я не жалею ни о ком.
А жизнь по завершеньи эпилога
не разделить на «хорошо» и «плохо».

Круг пятый

Не разделить на «хорошо» и «плохо»
безумный гнев и праведную злость.
Когда из горла с криком разрослось
обидное обиженное «похуй»
и обернулось болью или поркой —
неважно, что подпитывает рознь,
но важно, что при этом порвалось
и понеслось по миру бранью горькой.

Без яда не найти противоядья,
без света не измерить слепоту,
а потому я в судьи не пойду.
Чтоб не плодить протесты и проклятья,
стараюсь принимать за доброту
поступки в человеческом роду.

Круг шестой

Поступки в человеческом роду
и без моих оценок обойдутся.
Я сам себя обрёк за вольнодумство
к бесцельному чернильному труду.
Собраньем писем и карикатур
мой каземат по приговору устлан.
С претензией на высшее искусство
макулатуру множу на ходу.

Я и в тюрьме смогу гулять по лунам —
мне и закон вселенной не указ,
покуда пламень мысли не угас.
Я вижу, как горит Джордано Бруно
и слышу треск эрнестова курка,
когда судья карает дурака.