ГОЛОД

У каждого поколения свои памятные даты, перевернувшие жизнь миллионов людей. У поколения наших отцов и дедов это 22 июня, у нас свои. За такими судьбоносными датами идут последствия, которые мы даже не осознаем.

Однажды по служебной необходимости мне пришлось добираться из Владивостока обратно в Москву не самолетом, а поездом. Это, кто не знает, шесть с лишним суток в пути. В купе заселились еще двое военных и еще один совсем пожилой мужчина.

Когда настала пора перекусить, мы вытащили свою еду, а этот дед достал полбатона белого хлеба и стал делить его ножом на несколько частей. На вопрос – зачем, выяснилось, что это его единственная пища на всю дорогу в шесть суток. Но он уже все рассчитал, и на каждые сутки до Москвы у него будет кусок хлеба, а дома уже что-нибудь придумает до пенсии.

Выяснилось, что он ветеран труда, в подростковом возрасте чуть не умер от истощения в блокадном Ленинграде, потерял всю родню, умершую голодной смертью, но самого его все-таки спасли. После войны он учился, работал, получил статус блокадника и ветерана труда.

И ему, как блокаднику, положены от государства две бесплатных поездки в год на поезде в любой конец страны туда и обратно. Он давно одинок, жена умерла, детей нет, живет на одну пенсию, и чтобы разнообразить свою жизнь, придумал следующий метод путешествия.

Ветеран берет эти бесплатные билеты до разных далеких городов, высаживается, бродит по центру, а потом в тот же день садится на поезд обратно. На гостиницу денег все равно нет, но зато несколько часов можно провести в новом городе.

Но на этот раз во Владивостоке, пока он задремал в ожидании на вокзале, у него жулики украли сумку с вещами, остатками пенсии и припасенной едой. Но хорошо, что паспорт остался. А этот надкушенный батон хлеба он нашел на подоконнике в привокзальном буфете.

Ситуация понятна. Мы, разумеется, заявили, что в пути голодать он не будет. Мужчина сначала отказывался, но потом благодарил и скромно приобщался к нашим бутербродам и прочей дорожной снеди.

Ехали долго. Еды с собой было достаточно, но хотелось разнообразить поездку не только пивом, но и какими-никакими деликатесами. Поэтому на станциях мы стали выходить и присматривать у бабушек на перроне разные вкусности.

Однажды купили на всех большую жареную курицу. Но качество не проверили, и когда сели ужинать, выяснилось, что она оказалась испорченной, ибо лето. Делать нечего, и мы, чертыхаясь, вынесли ее в пакете в мусорный контейнер у туалета вагона.

Вечером легли спать. И вдруг, среди ночи, я просыпаюсь и вижу, что этот дед в полутьме на своей нижней полке что-то тихонько жует рядом со своей подушкой. По характерному запаху я догадываюсь, что это та самая протухшая курица. Тут уже все мы проснулись, включили свет и остановили этот процесс.

Оказалось, что ветеран очень переживает и волнуется, когда при нем выбрасывают еду, считает эту курицу вполне съедобной, просто стеснялся у нас попросить ее не выбрасывать. Для него еда это нечто святое, и плохой еды не бывает.

Он хорошо помнит, как в блокаду умирала его мать и сестра и эта курица могла спасти им жизнь. С тех пор он никогда ничего съедобного не выбрасывал, всегда доедал даже просроченное.

Мы чуть ли не силой отобрали недоеденную курицу, открыли для него консервы и опять утилизировали птицу в мусорный контейнер. Пожилой мужчина благодарил, но мы видели, что ему тяжело дается тот факт, что курица пропадает в мусорном бачке.

Наконец, все опять легли спать под стук колес. Когда я утром вышел в коридор, ветеран с виноватой улыбкой стоял у туалета, и я понял, что он жует втихаря эту злосчастную курицу и еще какие-то остатки еды, которые заодно нашел в мусоре.

Мы привели его в купе и стали вести переговоры. Выдвинули условия. Мы даем ему в пользование три банки консервов, килограмм колбасы, полкило сыра, батон хлеба, сгущенку, пачку масла, упаковку ветчины, сверх того, что обязуемся до конца пути его кормить, как себя. Взамен он обязуется больше не рыться в мусорных бачках.