Вчера умер поэт и композитор Павел Мамушкин.

С ним меня познакомил в 22-м году писатель Антон Заньковский, тогда темы, которые столь яро будоражили Павла, только начинали меня интриговать. В тот февральский день мы долго бродили вдоль Набережной Карповки, говорили о Моцарте, обсуждали «Бесплодную землю» Элиота, потом выяснили адреса друг друга.

В ту пору я был частым посетителем его купчинской квартиры; Паша жил в состоянии неумолимого праздника, который лишь пытается стать ярче самого себя. Он обладал чувством прямого, но трагического авантюризма: исполнить каждую ноту так, чтобы всё говорило и дышало смертью, пойти на совершенно безумный поступок с полным осознанием краха. Однажды, прогуливаясь вдоль Пряжки, мы с Павлом сняли дорожный знак со своего постамента — и знак довольно быстро оказался в воде. После — Павел долго отшучивался о нелёгкой судьбе водолазов-кладоискателей.

В нём странно сочетались два измерения: ультра-телесно-ориентированный гедонизм и беспрецедентная вера во Христа. Иногда казалось, что религиозный опыт Павел усвоил где-то на уровне моторики и костного мозга — Христос поселился в его жилах, придавал движение суставам и разливал кровь по телу. Он мог говорить о Христе в любом состоянии — с одинаковой интонацией знания и чувства собственности.

Мы общались много, иногда слишком много, бесконечно много. Но теперь это время мне представляется бесконечно малым — такая вот, так сказать, апория.

Пашиных стихов публика не знает — это вполне закономерно, он не любил суеты печатных изданий, поэтических подборок и прочего. Вопросы, которые его занимали, напрямую связаны с воплощёнными идеями о самозабвенности — для него это имело предельное значение. Все свои тексты он писал либо мгновенно, либо оставлял от них лишь обрывки в виде клочков бумаг, которые всегда были разбросаны по его квартире. Человек прямого литературного производства — с чудовищно перегруженной символической метрикой на единицу биографии.

Как-то раз мы бродили по Волковскому кладбищу — хотели найти могилу Галины Ивановы Уствольской. Но могила не находилась. Мы продолжали поиски ещё несколько часов, пока Павлу не пришла в голову симпатичная мысль: позвонить его великой учительнице — Настасье Хрущёвой — и уточнить все детали. Выслушав нашу просьбу, но не уточнив географического положения, Настасья сухо ответила «Идите налево» — и бросила трубку. Сделав в нужную сторону примерно 20-30 шагов, могила Галины Ивановны была найдена.

Таким, наверное, я и запомню Павла — склочным воплощение тайны Петербурга, его неумолимой противоречивости; и напряжённой цепочкой случайностей, которые так долго его преследовали в этом городе.