Кто-то придумал подложные окончания слов. Такие желтоватые, отдающие чернильной росписью на бледном ветре; связь эпох и косвенных признаков. У любой твари есть своя нора, а у нас лишь точки и обручи, как формульные решения времени: противостоять народам, размазывая их по окружности года.

Нет Нового года, есть нескончаемые деления оттенков старения — и отчаянные попытки избежать смерти. Последняя отступает, становится лишь внешней необходимостью: волосы выпадают, им так надо. Музыка рассыпается в порошок сквозь игольчатое ушко этого города, где нация застыла в полусне, оставив один глаз открытым. После экзегет рассматривал мух, сажал их на глазное яблоко, беспрепятственно скоблил c-образным ножом; в самом конце — отправлял образцы в Институт старательной уклончивости. История начиналась заново, но начать её было невозможно. Это, наверное, было хорошо: люди больше не рождались и не умирали, но почему-то переменно колебались между тинейджерством и седыми волосами.

Вопрос был не в том, где начинать, — в тёмных водах, в народах и их фаллических диктатурах означающих, на перебоях радиовещания или хитростях мобильной связи, — но где увидеть дом свой, и главное — рассказать историю о друг друге, хоть это никому не интересно. Новый год можно отмечать тогда, когда его нужно отпраздновать. В стихах для детей, в скисшией радуге и симпатических узлах неба, в маршевом построении сумчатых существ. Воздух буробит литургический станс об извечных свержениях тела, свистит зубами и дрожит губами — но может и иначе — взвизгивает, сквозит тенями внутри спичечного коробка. Становится тем, кто он есть.

Александру Скидану