Не первый год собираю самые разные материалы о жизни и творчестве Александра Гольдштейна. Несколько лет назад, например, сделали интервью с Ириной-Врубель Голубкиной: полтора часа говорили "о Саше", а после интервью ещё раз 5-10 пересматривал небольшой документальный фильм к юбилею журнала «Зеркало». В нём снимался и Гольдштейн — вечно молодой, с прямым станом и удивительно выразительной, пленяющей речью, проходящий мимо могил и памятников неподалёку от площади Бен-Йегуда. Это невозможно забыть. И невозможно забыть его густую прозу, аналогов которой практически нет.

Он вышел в желтый сад. Затекание, отяжеляющее обвисание, предпасхальная створоженность его зимы исчезли, кто-то щипцами выдернул пробку. Травы дохнули на него ото сна. Улыбаясь, воздел послюнявленный палец, определить направление ветра. Литературный жест бередивших по-французски романов, о: серебристая плавность пирог на реке, сырой мох, встреча зверя в рассвете; сизые над вигвамами струйки — обратный в двояковыпуклой колбе песок, что увлекает время вспять, дятел, метроном лесов, успел, запнувшись, отстучать «прыгай с тропы» — это стрела жалит ствол сквозь кору, злится, топорщится от промашки, это бурая пыль оседает на хвою. Мог бы словами спросить, в какой стороне собирается ветер, тот бы ответил — на востоке и юге, на северо-западе, не решено. Мул грузно чавкает впереди телеги, возница покрикивает, сытные комья из-под копыт и колес, как чисто и свежо летит грязь из-под копыт и колес. Беременная псица обнюхала сапоги, уже проклюнулись сосцы млекопитания приплода, потерлась, чтобы почесал ей за ухом шерсть. Наверху отворили дверцу для жаворонка, кто напишет чернилом, монастырским пером, заливалась ли птаха в тот час; в блеклой высоте, под куполом глазного яблока слезится ястребиный жгутик.

«Помни о Фамагусте»

#хроника_отсутствия