Учиться в закрытом пансионе — отстой.

Все эти атмосферные вечера с чашкой кофе за библиотечным столом, уставленным книгами об античной истории, красочные осенние листопады во время лекции по немецкому и семь модных прикидов на каждый день, про которые так любят галдеть гламурные блогерши во влогах на ютьюбе — чистой воды наебалово. В библиотеке у Эндрю обычно едва хватает сил держать глаза открытыми, потому что поиски информации для докладов, которые у учеников принимают исключительно от руки, затягиваются до поздней ночи; листопады из окна может и правда выглядят симпатично, особенно когда у доски заводит нудную волынку ровесник Второй Мировой, но ходить с мокрыми ногами и обветренным лицом — какая-то несправедливо высокая плата за красивые виды. А стиль шмоток у них на всю школу один, называется «пафосный выпендреж», и может, на ком-то вроде Кевина, выросшем в гигантском особняке у озера с родителями-миллионерами, эти убогие синие джемперы еще сходят за приличную одежду, а вот Эндрю удавкой затягивающийся на шее галстук презирает так же рьяно, как вечно действующий на нервы шум в общей гостиной мальчишеского корпуса.

Это, кстати, тоже возмутительно-нечестная романтизация — единение, братство, товарищество. Эндрю за таких товарищей не то что жизнь не отдаст, даже второй палочкой твикс не поделится. Оказаться одному в пансионе можно разве что провалившись под землю. В спальне постоянно доканывают Кевин, Аарон и Ники, в гостиной стабильно зависает куча народа, фанатеющего от древних музыкальных проигрывателей, во дворе ревут как дикие медведи футболисты, легкоатлеты и игроки по лакроссу, в коридоре на отдаленном окне тебя обязательно засечет препод и пристанет с просроченной домашкой, если повезет, и вопросами в духе «у тебя точно все в порядке?», если нет.

И даже укромный уголок в смотровой башне у Эндрю умудрились отжать. Он пока точно не знает, кто. Знает только, что у него кулаки чешутся навалять придурку, который сожрал его заначку скитлза, припрятанную в старом скрипучем кресле, опрокинул полуживой кактус по кличке Салливан и наследил грязными ботинками на ковре, едва не выдав их обоих. Пару недель он ждет — может, крысеныш сам себя выдаст и угодит в аккурат расставленную пасть Эндрю, торчащего на башне чуть ли не круглые сутки. Но проныра появляется только ночью, а Эндрю в могилу сведут допросами братья и Кевин, если он не явится спать в комнату.

«Ну и тягомотину ты читаешь», любезно царапают ему на форзаце забытой в спешке книги. Это про Байрона такое заявить? У Эндрю по нему проект по литературе, а у этого кретина, судя по почерку, неуд на горизонте.

«Чужое трогать нельзя, а то останешься без руки», предупреждает Эндрю по доброте душевной, хотя и не должен — надавать бы по шее без суда и следствия.

«Это не чужое, это библиотечное», услужливо просвещают его, жирно обведя карандашом печать с надписью «Коннектикут, 2018».

Эндрю словно ветер пытается поймать. Незваный гость никогда не появляется с ним в башне в одно время, кислое любит больше сладкого — Эндрю вынужден попрощаться с мармеладными червячками в ящике стола, — одалживает ему книжку «поинтереснее», из-за которой Эндрю просыпает первые уроки три дня подряд, волочет в комнату подушки с нелепыми мультяшными наволочками и строчит Эндрю целую кучу насмешливо-язвительных записок.

«А ты в шкаф еще загляни, вдруг я в Нарнию отлучился». «Меня завтра не будет, полей мистера Салливана, а то я не захватил бутылку». «Я у тебя одолжил ручку, спасибо». «Ты фанат «Общества мертвых поэтов»? Уже которую неделю Уитмена читаешь, наверное, и в театре тоже собираешься играть? Только не говори, что влюблен в Кевина, мое сердце будет разбито».

Наконец, паршивец прокалывается — или просто хочет, чтобы его поймали, — потому что в среду на подоконнике, заваленном стикерами, обертками из-под шоколадных батончиков, забытой партией шахмат и внушительными томиками философии, Эндрю принимается за доскональную проверку на наличие нового мусора и обнаруживает брошенное на полпути сочинение по «Убить пересмешника». Его они тоже проходили в прошлом году. «Помоги, а, у тебя же уже от книжек, наверное, лоб размером с глобус, иначе я на игру не успею». К наглой просьбе прилагается стакан сладкого остывшего кофе и синнабон с корицей из ближайшей кофейни за кампусом, где Эндрю бывает на выходных с Рене. Выяснить у болтливой миссис Фиш, к какому сроку нужно сдать сочинение, не доставляет особого труда, как и узнать, с какой игрой пересекается дедлайн.

— Ты чего тут забыл? — пучит на него глаза Кевин, когда видит на трибунах перед игрой по лакроссу. Да, на стадион Эндрю обычно не затащишь, но сегодня ему необходимо знать с точностью до минуты, когда кончится матч.

— У тебя в команде случайно не завалялось тупых ехидных младшекурсников с отвратным почерком?

Эндрю наблюдает, как в заржавевшем от изумления мозге Кевина со скрипом крутятся шестеренки.

— Ты про Нила, что ли? — наконец, врубается он, теперь уже к удивлению Эндрю, который на внятный ответ даже толком не рассчитывал.

Всю игру он пытается этого Нила вычислить, но ничего кроме десятки на спине и копны рыжих кудрей, во все стороны лезущих из-под шлема, разглядеть не удается.

— Это же который постоянно трется рядом с нашим столиком, — обвинительно припечатывает Аарон, замечая, как Эндрю игнорирует траекторию мяча в пользу вертлявого молниеносного недоразумения. Очень полезное наблюдение, вот только Эндрю еще обедать не хватало со своими дражайшими соседями, от которых голова пухнет уже после третьего урока — при имени «Нил» в его голове разве что вспыхивают веснушчатые щеки и острый синий взгляд из-под лохматой челки.

В башню Нил влетает на остаточном адреналине. И бесстыже завернутый в шарф, который Эндрю «потерял» на прошлой неделе. А еще совсем не удивленный, но очаровательно раскрасневшийся.

— Ой, ты сделал, — радостно улыбается он, разглядывая сочинение, — спасибо большое! Это тебе. За помощь, — в руки Эндрю угождает пухлая рукопись, — дядя привез из Англии. Там с картинками. Ты же любишь. Стихи и все такое, — поначалу полный энтузиазма голос немного сдувается. Нил неловко мнется на коврике при виде его мрачного лица — опять приперся в грязных кроссовках. — Если хочешь, можем составить график, — с плохо скрываемым разочарованием предлагает он, — чтобы не пересекаться больше.

Какой же он шумный, думает Эндрю, даже когда молчит. Дыхание тяжелое, спертое после бега, стук зубов при нервном закусывании десны кажется почти оглушительным в тишине, шуршание ладоней в карманах ветровки заставляет глаз дергаться. Но всё же это лучше орущих болельщиков и переругивающихся из-за контрольной одноклассников. Да и вид будет попривлекательнее осеннего листопада, хотя вот оттенки похожи.

— И чтобы ты втихушку мои шмотки без разрешения таскал? Сладости? И оставлял на меня полив Салливана? Хорошо устроился.

Нил хлопает глазами на пол красивого лица, губы его принимают соблазнительную «о», и в голову Эндрю лезут всякие приторно-слащавые цитаты из библиотечных книжек.

— В следующий раз с тебя что-то весомее пирожного, — ворчит он, скрываясь в глуби их башни и зная, что Нил последует, — раз уж я тут за двоих учусь.