Диамкей любил Кэпа безумной, всепоглощающей любовью. Эта любовь, словно ядовитый цветок, со временем переродилась в мучительную одержимость, разъедающую его изнутри страхом и ревностью. Он панически боялся потерять Кэпа, боялся, что тот уйдет, бросит его ради кого-то другого, и никому не позволит даже прикоснуться к нему, к тому, что считал своим, выстраданным сокровищем. Эта мысль, словно яд, отравляла его сознание, лишая покоя и сна. В его грезах возникали картины измены, предательства, и чем дольше он боролся с ними, тем сильнее становилась его уверенность в неизбежности потери.
И вот, одержимый ужасной идеей, он решил сделать Кэпа полностью своим, превратить его в свою собственность, навечно связать их узами, которые невозможно разорвать. Чтобы тот никогда, ни при каких обстоятельствах, не смог его оставить, не смог даже помыслить о другом. И теперь Кэп, закованный в цепи, беспомощно сидел на полу, наблюдая за безумным блеском в глазах вампира, возвышавшегося над ним, – блеском, в котором отражалась не любовь, а лишь маниакальная одержимость, жгучая, всепоглощающая, не оставляющая места ни для здравого смысла, ни для жалости.

–Ты чертов псих! Отпусти меня! – с вызовом прохрипел Кэп, собрав остатки мужества в своем измученном теле. Он прекрасно понимал, что его слова не возымеют действия, что в этом безумном взгляде не осталось и следа того Диамкея, которого он когда-то любил. Он был в ловушке, в клетке из цепей и безумия, и бежать было некуда.

– Нет, любимый... Я никогда тебя не отпущу, – прошептал вампир, наклоняясь ближе и обдавая его лицо горячим, неровным дыханием. В его голосе сквозила безумная нежность, смешанная с чем-то зловещим и пугающим. – Ты мой... Только мой...и всегда будешь моим. Никто не отнимет тебя у меня. Никогда.

Вампир, словно хищник, предвкушающий добычу, упивался своей властью. Эта картина – Кэп, беспомощный, сломленный, униженный, закованный в цепи, полностью зависящий от его милости, от его прихоти – вызывала в нем дикое, нездоровое наслаждение. Он буквально купался в этом ощущении абсолютного контроля, ощущении, что Кэп отныне и навечно принадлежит только ему, и ничто не могло это изменить. Он не убежит, не ускользнет, не сможет сопротивляться. Он полностью в его власти.

Дикий, нечеловеческий блеск вспыхнул в глазах вампира, и он, не в силах больше сдерживаться, яростно вонзил свои клыки в нежную, бледную кожу Кэпа. Но в этот раз все пошло иначе... Он не просто утолял жажду, не просто пил кровь. Одержимость, всепоглощающая, полностью затмила его разум, превратив его в животное движимое лишь желанием обладать чем-то. Желание обладать Кэпом целиком и полностью, не оставляя и следа, превратилось в неконтролируемое наваждение. И, поддавшись этому дикому порыву, вампир, словно дикий зверь, вырвал кусок плоти из его тела.
Крик, полный нечеловеческой боли и отчаяния, вырвался из горла пленника, сотрясая стены темницы. Это была такая агония, которую невозможно описать словами. Она пронзила его насквозь, выжигая душу и тело, ломая кости и рвя связки. Он ничего не мог поделать, лишь чувствовать, как его пожирают заживо, как безумие вампира окутывает его, лишая разума и воли. Звон в ушах нарастал, заглушая все остальные чувства, поглощая его целиком. А затем, наконец, наступила долгожданная, спасительная тьма. Кэп потерял сознание, навсегда избавившись от мук.

Поглощённый безумием, ослепленный своей одержимостью, Диамкей терзал его тело, пожирая плоть. Но спустя какое-то время, словно очнувшись от кошмарного сна, пелена наваждения спала, и в его сознание вернулся холодный, ужасающий рассудок. Ужас осознания обрушился на него с невиданной силой, сокрушая остатки разума и заполняя все его существо невыносимой болью. Что он натворил? Что он наделал с самым дорогим для него человеком? Боль утраты, невосполнимой, чудовищной, пронзила его сердце, многократно превосходя любую физическую боль, что он когда-либо испытывал.