Вчера во время обсуждения фильма Нолана было заметно, сколь тесно переплетены в нашем восприятии оценочные суждения, а с ними рамки из бинарных оппозиций, и, собственно, понимание или анализ. Чтобы зайти на какую-либо линию рассуждения, требуется принять установки, что заложат систему координат, — таков удел, пожалуй, любого рационального метода. И в случае с рассуждениями о произведении искусства оценка словно неизбежно будет или жертвой во имя самого факта разговора, или примесью комментария. Называйте как угодно. Потому при желании выхолостить анализ нужно решить проблему аксиоматического толка.
На мой взгляд, оценочный аспект в истоке можно смягчить, скрестив иррациональное с рациональным: интуицию — с плодами от применения аналитического аппарата. Возьмем туманные ощущения, вынесенные с киносеанса, оттуда почерпнем самое ясное, что само по себе работает как условие оценки и стимул к этому действию, — самодостаточность увиденного. Ещё расплывчатая эмоциональная реакция получит имя, а с оглядкой на неё можно сделать следующий шаг, не расширяя, но углубляясь: что внушает это ощущение встречи с оригинальным творением? Вопрос выведет к теме киноязыка, его смыслопорождающей силы и, разумеется, авторского замысла. Первые две величины я отношу к предмету анализа, что благоволит движению вне оценочных категорий. Они просто есть и достаточно констатировать их, чтобы затем перейти к фиксации "фактичного" и отношений между такими элементами. Авторский замысел же легко превратится в поле для игры в ассоциации, но и тут можно при помощи истолкования сознательно строить гипотезы и усиливать уже расставленные на основе обзора другого уровня акценты. Вместо того, чтобы кардинально расширять произведение, синхронизируя утверждаемые и рождаемые им смыслы с рефлексией, которая замыкает нас внутри себя. Я бы назвал получающийся результат не столько объяснением, сколько различением и узнаванием. По той причине, что итог наметит соотношения между смыслами без прыжка вглубь них. Они так и останутся темными сосудами с непроясненным содержимым, но сосудами обнаруженными. Тема большая. И, по-моему, далеко не тупиковая, разве что мы упремся в лимиты собственных установок, резонирующих с симпатиями и антипатиями.
И вот у Сьюзен Зонтаг есть знаменитое эссе 1964 года — «Против интерпретации». Почти реликт старины по меркам сегодняшней быстрой, форсированной жизни. Тем не менее сложно назвать его неуместным в обстоятельствах современных сдвигов в поле искусства, изображения, а особенно — в контексте исключительно плотной связи между цифровыми технологиями и визуальным, которое ускользает от всех органов чувств.
Свой текст Сьюзен Зонтаг завершила одной строкой, закрывая колоннаду из девяти рассуждений:
Х
Вместо герменевтики нам нужна эротика искусства.
Вопреки названию читатель не обнаружит запрета на интерпретацию, или даже бунта против неё. Зонтаг беспокоит вопрос о форме трактовки и разъяснения, о господствующем подходе к пониманию искусства.
Точкой отсчёта в исследованиях служит данность чувственного переживания художественного произведения. Однако дорога оттуда проходит через лабиринты смыслов, по архитектуре созерцательной меланхолии, предающей забвению чувства. Искусствоведческие комментарии сами стали искусством, пожертвовав связью с предметом изучения. И, по мнению Зонтаг, «важно прийти в чувство. <...> научиться видеть больше, слышать больше, больше чувствовать».
Привычка перетолковывать произведение до некоей схемы размывает человеческое в нас и в рассматриваемом творении. Актуальной задачей, следовательно, является преодоление этого вытеснения реальности толкованиями, уменьшение смыслового шума — с целью открыть облик созерцаемого. Откуда здесь эротика? Всё просто. Она приковывает внимание, она вводит в режим повышенной чувственности и восприимчивости, наконец, она делает приоритетным интенсивное переживание формы, которую столь часто бесконечно расшифровывают.
Когда Вы в последний раз смотрели на работу, откладывая желание объяснить её?
Изображения:
Марк Ротко - No. 14, 1960.
Джеймс Таррелл - Световая инсталляция «Aten Reign»
