Die Zeit
сделала на днях спецпроект, где можно вбить имя своего предка, чтобы узнать, был ли он членом НСДАП. По запросу показывают прямо скан членского билета. Теперь они выложили свидетельства читателей, многие из которых узнали для себя новое про своих дедушек и прадедушек.
Там есть
такая история (тут человек не узнал новое, просто зацепило):
Хотя это будет очень личный рассказ, я решил его написать из-за противоречия между позицией преступника и позицией жертвы. Мне чуть за пятьдесят, у меня польские и немецкие корни, и я никогда не знал своих дедов.
Моего немецкого деда по отцовской линии я сразу нашел в архиве. Его история заканчивается одной из его боевых операций на фронте, с которой он не вернулся. Моя бабушка, к сожалению, не понимала, какие зверства совершались, и каждый раз после отпуска домой почти заставляла его возвращаться на военную службу. Он больше не выдержал этого и покончил с собой во время боевого задания. Он не погиб, как это было официально зафиксировано в то время. Вскоре после войны моя бабушка узнала о его самоубийстве от одного из вернувшихся с войны.
Мой отец, который недавно умер, был одним из двух детей. С его рождением родители завещали ему вечное наследие того времени в виде трех весьма примечательных имен. Я сознательно не пишу их здесь. Благодаря своему ясному мировоззрению отец всю жизнь держался подальше от подобных идей и был особенно человечным и сердечным. В своем ганзейском, скорее сдержанном стиле. Он вырос на крайнем севере как полусирота. В середине шестидесятых годов моя мать, уроженка Польши, как пианистка, по стипендии находилась на Западе, в Вене. Там мои родители познакомились, когда у моего отца там тоже были дела по работе.
Моя мать также выросла полусиротой без отца. Ей пришлось бежать, и в детстве она вместе с матерью пережила в Польше всю жестокость войны. Мой польский дед видел свою дочь в последний раз, когда ей было шесть недель. Его, как представителя польской интеллигенции (образованной элиты Польши, прим. ред.), арестовали, депортировали через Дахау в Маутхаузен и там убили.
Несмотря на свою судьбу, моя польская бабушка уже тогда, спустя короткое время, полюбила моего отца. Однако большая часть польского окружения моей матери не смогла нормально отнестись к ее решению выйти замуж за немца спустя всего 20 лет после окончания мировой войны. Она, которую раньше прославляли как детскую звезду за фортепиано и которая, став молодой взрослой, получала большую поддержку благодаря своему таланту, в короткие сроки потеряла много социальных контактов – и внезапно стала «персоной нон грата». Ее душа тяжело перенесла все это, и, к сожалению, моя мать так и не нашла в себе сил пережить свою историю так, чтобы это принесло исцеление. Она всю жизнь страдает от депрессии, к которой теперь добавилась деменция.
Мы разговариваем о самых ранних временах, которые ей пока еще помнятся. Я нахожу своего деда по материнской линии в архивах: в том числе в «Базе данных выживших и жертв Холокоста». Для меня очень важно разбираться в истории своей семьи, потому что семейные травмы не «растворяются в воздухе» вместе с поколением, которое их непосредственно пережило, а передаются разными способами из поколения в поколение. Поэтому я вообще считаю хорошей идеей заниматься ими и, при необходимости, перерабатывать их. Сейчас я могу сделать это в этом контексте для себя и своей семьи.
Для меня не вызывает сомнений политическая и общественная важность непрерывного переосмысления всех военных преступлений, совершенных во всем мире. Они никогда не должны быть забыты. В Германии это не заканчивается темой Второй мировой войны
