Жаль, что Рубинштейн умер, а я так и не успел с ним познакомиться. Для меня в какой-то момент его практика стала более интересной и важной, чем метод Пригова, казалось даже несколько несправедливым наблюдать их слияние в один концептуалистский проект, где ДАП всегда был выдвинут на первый план. Рубинштейн открывает совсем другое пространство языка, его взгляд всегда аналитичен. Он не так озабочен профанацией дискурсов или уорхоловским воспроизводством концептов и идентичностей. Поэт скорее занимается предельно пристальным чтением культурного метатекста, попыткой вычленить его скрытые, повторяющиеся паттерны. Да, это взгляд из точки одной субъективности, там, как мне сейчас кажется, нет приговского переизобретения субъекта, когда в каждом новом стихотворении высказывается новое Я. Зато Рубинштейн приходит к витгенштейновскому развенчанию языка, к которому пришли Бернстин или Хеджанян, но иным путём – не через академический архив знаний, а через архив-сам-по-себе – библиотечную каратеку, которая скорее общедоступная свалка идей, чем университетский выборка лучшего. То есть если авторы language school как будто бы работали с архивом через необходимость его деконструкции, то Рубинштейн нашёл архив, уже деконструированный, уже разбитый на части, чья сумма всегда меньше целого.