Как и в случае с республикой, французская революция (ВФР) серьезнейшим образом повлияла на содержания понятия «нация». До ВФР это понятие применялось к совершенно разным социальным отношениям, и даже со временем утратило первоначальное обозначение происхождения (как это было в Риме, где через понятие natio обозначали чужих, не своих – свои определялись через совсем другие понятия).
ВФР впечатала понятие «нация» в новую теорию государства (вернее, в завершенную теорию государства, современную теорию государства), которая начала утверждаться окончательно уже с Вестфальского мира, предпосылки для которой начали формироваться, как мы помним, в период узурпации власти в итальянских городах-республиках.
Современная теория государства апеллирует к нации, как к носительнице суверенитета. Она, якобы, отказывается от его прямого применения и делегирует его создаваемым представительным органам.
Речь идет о нации, как о крупном и многочисленном субъекте (исторический контекст – укрупнение государств), а значит, со всей неизбежностью – о фикции. Процитирую себя же:
Такой «народ» есть фикция общности, и именно такая фиктивная общность именуется нацией. Её функция политическая – служить и быть основанием для принуждения к служению. Только не ей самой, разумеется, а государству, которое оно якобы конституирует. В действительности она ничего не может конституировать в принципе, потому что она банально
слишком большая
. Чем больше (и, конечно, чем этнически разнообразнее) общность – тем меньше её сплоченность, тем менее это действительно общность, а не масса. Древние греки жаловались на избыток людей в полисах, препятствующий демократии – разве там счет шел хотя бы на десятки тысяч?
Поэтому совершенно бесспорно, что современное понятие «нация» явяется по своему происхождению понятием политическим, и обозначает некую общность, по факту принадлежности к которой на человека накладываются все те обязанности, которое государство-оператор нации посчитает определенными в данный момент времени.
Единственным исконным (в рамках нашей эпохи) содержанием нации является языковая общность, и именно поэтому Франция, изобретательница современной «нации», последовательно занималась унификацией языковой практики в своих границах – так она укрепляла собственную устойчивость, ведь язык стал мерилом политической лояльности.
По тем же причинам американские политические комментаторы, современники французских революционеров, следуя традиции американского республиканизма (не имеющего ничего общего с современным «республиканизмом» в рамках парламентского партийного дуализма), избегали применения понятия «нация» к США в целом, подчеркивая, что политическая лояльность населения лежит в границах штатов. Эта конфедеративная инерция со временем была замещена американским конституционализмом, утвердившимся силой по результатам гражданской войны.
Современнейшее же разделение национализма на гражданский и этнический изначально не имеет смысла, если целью ставится индивидуальное достоинство. Не имеет смысла по двум причинам:
1) не устраняет фиктивности общности
(поскольку даже самая этнически однородная общность, будучи огромной, имеет фиктивный характер)
2) не устраняет обязывания по факту принадлежности
(ведь принадлежность к одному этносу является лишь предпосылкой к общности интересов и согласию в вопросах права)
И гражданский национализм, и этнический принадлежат к общей государственнической логике, которая в принципе не обеспечивает достоинство, ведь государство – это продукт завершенной узурпации власти под маской её делегирования:
I. Делегирующий субъект (нация) – фикция, действующая и на будущее
II. Процесс «делегирования» не обеспечивает ответственности «получателя» суверенитета перед его «отправителем», не предполагает ограниченности делегированного суверенитета, ведь суверенитет неделим – и в итоге «получатели» господствуют над «отправителями», как над вещью
III. Процесс «делегирования» необратим, поскольку государство утверждает абсолютность своей юрисдикции, а покушение на неё рассматривает как преступление