Очень хочется объявить Дэвида Фостера Уоллеса универсальным реалистом в духе Толстого, писателем, сумевшим поймать пульсацию мирового духа. Так что если вы хотите посмотреть на современного человека — вот он во всей красе: дрожит, зевает, кататонически галлюцинирует, изнывает от похоти, дергается, рябит, расплывается, а потом снова, с тяжелым вздохом, группируется, без всякой цели и назначения. Не человек, а «область пространства в форме тела — непроницаемая, но пустая, с каким-то бессодержательным ревущим ощущением, которое у нас обычно ассоциируется с пустотой». Уэльбек объяснял, как современный мир поставил под сомнение любовь, ДФУ изображает, как под сомнение поставлена сама способность к различению человеком простейших ценностей.

Возможно, нам все еще кажется, что мир нанесен на какой-то очень плотный холст, где все детали знакомы и отчетливы, пути естественны, а выбор в рамках этой картины как бы подсказан. ДФУ берет этот холст и рассекает вдоль так, что неизменные очертания на каждом следующем слое кажутся все более странными, а где-то начинают вызывать иррациональный ужас. Учитель вместо скучных дат посреди урока вдруг пишет на доске: «убей их», популярный красавчик из школы оказывается суицидальным неуверенным в себе манипулятором, страдающий от депривации сна отец семейства сходит с ума от похоти, а невротичный журналист работает над попыткой срастить материалы для респектабельного глянца о предметах искусства из экскрементов и кабельном канале со снафф-видео.

Персонажи «Забвения» не действуют, не меняются, не делают выбор, а как бы застряли в бесконечной, рекурсивной рефлексии, внутри самопожирающего сознания, этого, по словам Чорана, «ночного кошмара природы». Они парализовано наблюдают за собой, существуя сразу в нескольких слоях одной и той же картины, перемещение между которыми невозможно. Сама жизнь предъявлена им в одном шаге до последней вспышки — и бесконечно глухо гудит скоростное шоссе, за окнами несущегося чтобы разбиться о бетонную опору моста автомобиля. Все овеяно прощальной печалью, лишенной знакомой нам по августовским вечерам лирики. Эта печаль живет в пустых офисных билдингах, где остывают ксероксы и, несмотря на опущенный рубильник, пульсирующе моргает светодиодная лампа.

Это безусловно самая горькая книга автора — от нее веет безотрадным одиночеством. «Одиночество» тут даже слишком веское определение. Скорее речь идет об отчужденности от себя и от мира, проведенной в такой сложной комбинации ходов, что сама возможность пути назад ею же опровергается. Вот что, наверное, чувствовала Джози Паккард из «Твин Пикса», когда ее душу заперли внутри дверной ручки. Несмотря на кажущуюся беспросветность, это великолепная проза, яркая, объемная, остроумная. Она сама собирается в узор как невероятное созвездие. ДФУ блестяще управляет презираемой им иронией, так что в конце концов все это становится похоже на танец над бездной. Однако чем больше эта грация пораженного смертельным недугом сознания завораживает, тем явственней слышен жуткий, все затирающий, равнодушный рев пустоты.