Без названия (<>)

Я заметил ее на террасе, когда проходил мимо – сидела там, в своем белом платье, которое еле-еле прикрывало колени, и смеялась. Рядом с ней, конечно, кто-то был, но я заметил только ее – она была выставлена там, как коробочка, из тех белых картонок, куда упаковывают пирожные.

Платье, конечно, было маскировкой, просто восклицательным знаком, способом поманить за собой – а вот она сама, ее лицо, не затушеванное, как обычно бывает, а голое, сосредоточенное иногда сверх меры, когда она забывала растягивать рот в улыбке и всматривалась в небо над собой, нахмурившись тому, что он ей говорил – меня заинтересовало. Мне показалось, что она смотрит так, как будто тоже задается вопросами. Что она здесь не потому, чтобы посмотреть, что город предложит ей сегодня. Не за этим – а за тем, чтобы поставить свой собственный эксперимент.

Небо все синело и синело, искуственные розы, прикрепленные к скату крыши, под ночными фонарями стали казаться настоящими. Я сидел и наблюдал за ними, пока они покончили со своими коктейлями в огромных пузатых стаканах, поднялись и пошли вдаль по улице. Мостовая блестела, и не было почти никого, кроме редких попрошаек, которые уже кутались в одеяла, готовясь ко сну, мрачно потягивались и оглядывались по сторонам, но, завидя их, еще выкликали: «Добрый вечер вам! Добрый вечер!»

Он шел рядом с ней,  и даже со спины было видно, что это она ведет его, а не наоборот. Когда они пересекали людные перекрестки, она оборачивалась к нему, замедляя шаг, и спрашивала что-то – я был уверен, что она спрашивает, не хочет ли он присоединиться к этим людям, оставить ее, выбрать другое направление. Бабочка улетает и ждет, что ты проводишь ее взглядом – но не ждет, что ты будешь переходить за ней с одного цветка на другой, с куста на куст, наблюдая с близкого расстояния, как дрожит ее маленькое крыло.  

Со спины они казались мне почти незнакомцами, если не считать того, что они шли в рядом, в унисон – примерно одной длины шага, так что он не уходил неудобно вперед, а она не оставалась неудобно позади. Он качал головой, и я понял, что они разговаривают – уходя все глубже и глубже от тех блестящих витрин, где я увидел их в первый раз, пересекая один пустой квартал за другим. Чем дальше они шли, тем спокойнее она становилась – как будто тот момент, когда ее спутник мог, извинившись, ускользнуть в темноту, прошел. Странно – но я подумал, что знаю, в чем заключается ее эксперимент. Дни, когда она идет одна, быстро и деловито, не сверкая платьем и умело лавируя в толпе – серым. Дни, когда кто-то рядом с ней, и смотрит на нее, и видит – красным. Красные мазки на календаре, растереть их получше, создать иллюзию того, что в этом городе она не одна.

Они все шли, теперь быстрее – я видел, как они миновали сразу несколько пятачков света у еще открытых ночных ларьков, свернули, как она, стесняясь, провела его между двух домов, стоявших так близко друг к другу, как будто их стены хотели наконец обняться. Остановились они в маленьком, безлюдном дворе – несколько велосипедов, поблескивающих спицами в темноте, мусорные баки в углу и белая шторка маячит в темноте за решеткой окна.

Теперь они стояли рядом, но не так близко, чтобы касаться друг друга – он оперся спиной о решетку, и, склонив голову набок, слушал ее. Она стояла, то чуть придвигая свою руку к его, то, наоборот, отодвигая – если не приглядываться, то в фонарном свете мне казалось, что на их запястья надета эластичная резинка, что-то невидимое, что не позволяет ей мягко отвести руку, улыбнуться и войти вовнутрь, а ему – одним движением поднять рюкзак с земли, закинуть его на плечо и прыгучим шагом выйти со двора.  

Они просто стояли рядом, две фигуры внутри высокого стакана, на самом донышке – а я смотрел на них и думал, чем же так примечателен этот вечер.