— Вы боитесь собственных слов, доктор?
Её чёрные, как ночь, ресницы медленно опускаются, и я слежу за этим движением, словно зачарованный.
— Точнее, вы боитесь увидеть их на бумаге? Почему? Почему вы больше не пишете? Почему не стоите на сцене, заставляя людей покрываться мурашками от ваших стихов, доктор?
— Вы знаете, что такое условный рефлекс Павлова, Лаура?
Я беру со стола сигару, подношу к кончику пламя зажигалки и, сделав первую затяжку, смотрю прямо в её ледяные глаза.
Она пожимает плечами и продолжает выводить пальцем узоры на обложке моего дневника.
— Если показать голодной собаке еду, у неё начнёт выделяться слюна. Это безусловная реакция на пищу. Но если каждый раз перед кормлением включать одну и ту же мелодию, то со временем собака начнёт реагировать на один лишь звук. Даже когда еды поблизости нет. Мелодия станет условным раздражителем, вызывающим привычную реакцию.
Лаура хмурится. Её пальцы замирают, а дневник оказывается крепко прижатым к груди.
— К чему ты клонишь? — шепчет она.
Я усмехаюсь.
— Я та самая собака, Лаура. Стихи — моя еда. А звук ремня моего деда — моя мелодия.
Она перестаёт дышать на мгновение.
— Каждый раз, когда я писал, дед находил способ заставить меня пожалеть об этом. Со временем ему даже не приходилось меня бить. Достаточно было услышать, как он вытаскивает ремень из брюк, и мои пальцы начинали дрожать. Я ненавидел собственные руки за то, что они умели писать. Ненавидел голову, в которой рождались строчки. Ненавидел каждую рифму, потому что знал, чем всё это закончится.
Я стряхиваю пепел в пепельницу.
— Теперь мне больше не нужен ремень, чтобы почувствовать боль. Достаточно взять в руки ручку.
Я замечаю слёзы в уголках её глаз. Маленькие хрустальные бисеринки срываются с ресниц, скатываются по щекам и исчезают за воротником белого шерстяного свитера.
Лаура медленно поднимается с кресла и подходит ко мне.
Не произнося ни слова, она вынимает сигару из моих губ и бросает её в пепельницу.
Её ладонь осторожно касается моей щеки. Тёплые пальцы скользят по жёсткой щетине.
— А если я стану твоей новой мелодией? — Она делает шаг ближе. — Тогда ты напишешь обо мне хотя бы пару строчек, Леон? Перестанешь бояться своих слов? Своих стихов? Собственного таланта?
Я смотрю на неё, не в силах отвести взгляд.
Беру её за запястье, подношу к губам и медленно целую каждую родинку на нежной коже.
— Если я дам волю своим словам, Лаура... — Мои губы замирают у её бледной кожи. — Если я позволю себе написать о тебе хотя бы одну строчку, это уничтожит нас.
Она осторожно высвобождает руку из моей хватки. Обхватывает моё лицо ладонями и целует уголок моих губ.
— Тогда похорони меня между своих рифм, Леон, — шепчет она. — Сделай заключённой своих строк. Запри меня в каждом стихотворении. — Её лоб касается моего. — Будь тем самым безумным поэтом. А я стану твоей сумасшедшей музой.