Особенно отзывается то, как он пишет об искусстве. О подлинном, честном, большом. Не ради формы, не ради удовольствия, а ради трещины, через которую в нас входит свет.
Поэт – это творец.
Тот, кто действует, иногда даже вне собственного сознания.
Настоящее искусство – не результат усилий, а движение духа. Оно не копирует реальность, а переживает её – и передаёт сгусток времени, боли, света и правды так, что мы вдруг узнаём себя. Или Бога.
Он пишет, что уродство, в котором заключена возможность преображения, – важнее гармонии. Потому что именно оно толкает нас к неравнодушию. Потому что только встретившись с уродством лицом к лицу, мы способны захотеть красоты по-настоящему.Не как украшения, а ради света, различения, смысла.
Если хочешь смотреть в лицо жизни, будь готов встретиться с хаосом. С её бездной. С её болью. С её напряжением. Потому что без борьбы, без устремления всё превращается в удовольствие, за которым стоит пустота.
И ты вдруг понимаешь: да, настоящее искусство не про приятное. Оно – про движение к реальному.Про то, чтобы больше не отворачиваться. Про то, чтобы научиться видеть и не молчать. Про то, чтобы дать место боли, чтобы в ней возник свет.
И тогда даже немощь становится даром, потому что она учит нас выходить из себя.Открывать в другом Бога. И в себе – образ, который нельзя уничтожить.
И еще одно на подумать:
Более трагично, когда жизнь состоит только из удовольствия, когда в ней нет устремленности, нет напряжения, нет борьбы, нет цели, и человека охватывает другая жажда – жажда заполнить себя чемто вместо напряжения жизни, – и тогда начинают появляться ужасные, чудовищные формы.
Христос под плащаницей
Джузеппе Санмартино, 1753 г.