Кстати, в начале нулевых вдруг стало хорошим тоном в качестве непризнанного гения называть Сигизмунда Кржижановского. Возможно, это имя всплыло в общественном дискурсе из-за издания трехтомника (или даже четвырехтомника, черненького такого) его произведений "Симпозиумом". Некоторые сравнивали Кржижановского все с тем же Кафкой.

Кржижановский был несомненно широко образован, обладал высоким интеллектом, выписывал из-за границы критическую и искуствоведческую периодику, сам писал статьи по теории искусства. Его проза очень плотно утрамбована тропами, сверхметафорична, символична, изобилует аллюзиями на античные мифы, литературу возрождения, по дидактичности где-то даже наследует Вальтеру. В нулевые же в журнальных публикациях его сравнивали с Булгаковвм, принижая последнего, пиная автору "Белой гвардии" на несовершенство письма, в сравнении с филигранностью и совершенством литературного текста Кржижановского.

Однако, будучи вполне принят в академической, киношной и литературной среде, нормальных тиражей и систематической публикации своих повестей и рассказов Кржижановский не дождался. Что-то постоянно срывалось. Уже вступив в Союз писателей и получив официальный статус, Кржижановский плюнул и где-то с конца тридцатых занялся уже собственно искусствоведением, вплоть до своей кончины в 1950 году.

К чему это я все... При всей своей сделанности, мастеровитости, при всей тщательности проработке образов, при завершенности каждой сюжетной веточки, при изобилии уникальных метафор, нанизанных на костяк оригинальных сюжетов, его проза похожа на гримированный и бальзамированный труп цензора, в котором никогда и не было жизни. Это удивительный пример того, как избегая проявлений случайности, интуитивных откровений, а оперируя лишь логикой и формальным мастерством, создать можно только бездушного госункулуса.

Тексты Кржижановского не транслирует читателю энергии, индуцируя творческий процесс сопереживания. В них нет этой энергии. Современники, отдавая должное искушенности критика Кржижановского, его литературоведческому таланту и эрудированности, тем ни менее чувствовали неодухотворенность прозы. Эта особенность ярко проявляется при прочтении нескольких рассказов или повестей подряд. Читателю нет выхода на свет из лабиринта авторского произвола. Именно авторский произвол там, где даже форма диктует свободное письмо - основная проблема подобной прозы.

Это к вопросу о непризнанных гениях. Но обидно. Чертовски обидно. Это еще и пример человеческой трагедии. И в этом уже проявление Высшего промысла.