Вчера вечером гулял с собакой Черчиллем в нашем Кронштадтском летнем саду. И сосед с двумя своими собаками там же. Мы в очень добрых приятельских отношениях. Рассказывал ему про последнюю поездку, говорил про то, о чем я здесь никогда не напишу, о чем можно только в прозе и то сильно потом. И сосед спрашивает: «А ты сейчас пишешь?» А мне вдруг стало так больно. Я же не пишу ничего с февраля. Ни строчки, ничего. Стишки какие-то, разве что. Но это так, баловство стареющего мужчины. Не раз ловил счастливое злорадство во взглядах коллег: «Он не пишет!» Да, я сейчас не пишу. Но, дорогие мои многомудрые караси, я сейчас переживаю такое, что вы никогда не переживёте. И, если Небеса позволят, я все это потом вылью в прозе. Замучитесь отказывать в своих редакциях. Задолбаетесь выкидывать из шортов, как вы любите в последний момент ночью уже после голосований. А будут читать, будут тиражи и будут читать, потому что я видел, я прожил это время со своей страной и я умею и могу. С чем и откланиваюсь до окончания войны.