... вся эта непрекращающая беда нашего несчастного времени. Нет для нее ни анестезии, ни наркоза, ни названия. А потому и нет избавления. И если в щелочку пускаешь боль из этого мира привычно мертвых и проклятых в мир живых, - в сей же миг манекены и карлики поднимают визг, мол вокруг ложь и предательство. Предательство - закрасить стекла в палатах с болью. Предательство - включить погромче телек с бодрыми гимнами коммерческой похоти к своей стране, чтобы не слышать крики из палаты с болью. Предательство - это заставлять других не слышать и не видеть. А далее что?
Убивать тех, кто не ослеп и не оглох? Позволить им самим убить себя? Некоторые уже поспешили, отчаявшись докричаться.

Беда... Это все страшная беда моего народа, разделенного корыстью ли, глупостью или самим князем мира сего. В каждую малую трещину уже вбит свой деревянный клин. И мы сами поливам и поливаем те клинья праведным негодованием, прекраснодушием, гордыней. Белые и красные, лысые и волосатые, толстые против худых, монархисты против бардов, добровольные кастраты против православных программистов. Все найдут, что делить со всеми до кровавой юшки, до ошмётков плоти на пиках тридцати трех морских витязей или казачей сотни, до изжоги, до вкуса меди во рту. На потеху бесам помельче.

Только станет всё не просто нашим русским концом. Это обернется финалом всего человечества. Финалом даже не цивилизации, апокалипсисом вида.

Потому, мы либо перестаем врать себе, встаем все вместе и побеждаем сейчас, либо мы отворачиваемся и курим в форточку. Но тогда, увы, в самом скором времени нам выпадет право единожды вместе лечь в нашу землю. И ни то что осудить или оплакать, схоронить нас окажется некому.