Мы с Андреем Полонским стали как-то особенно близки в последние три года. Раньше просто радостно друг дружке улыбались, хлопали по плечу, дурковали. А тут война. Первая наша с ним поездка в Донецк, первая миссия общественной инициативы "Писатели-фронту!", которая собственно и состояла вначале только из двух писателей - Полонского и Орлова. Сейчас нас больше, но Андрея фиг заменишь. Во-первых, он был старше нас всех, потому мы над ним постоянно подтрунивали, называли "ребенком двадцатого съезда КПСС", "нашим ископаемым папонтом" и "чеканутым профессором". Он не обижался, чувствовал, что все его любят. Вот. Ещё, если бы не война, мы бы так и остались просто коллегами по Союзу Писателей, не стали бы настоящими друзьями. Но, пережив все, что мы пережили с ним вместе, о чем вместе молчали, сдерживая слезы и запрещая себе о том писать, чтобы ни дай Бог никому не навредить, мы стали действительно очень близки. Эти три года заменили тридцать лет дружбы, которых у нас не было.

Валентиныч, конечно, был путаник, чудак, стареющий бонвиван и понтяра, но вместе с тем человек фантастической эрудиции, интеллекта, таланта и такта. Я мало встречал в среде литераторов столь деликатных людей. Обычно "творческие", за редким исключением, те ещё гады и тщеславные невоастеники. Андрею было настолько же чуждо тщеславие, сколь органична жертвенность и умение совершенно искренне радоваться красоте. Если кто-нибудь выдавал хорошие строки, он всегда отдавал должное таланту и труду. Мы не во всем с ним сходились. Мягко говоря, вкусы у нас были весьма различны. Но "стойку" на мастерство и Божий Дар мы делали оба.

И еще Андрей любил людей, умел их слушать и разговаривать с ними. С самыми разными. Это могли быть профессора из Сорбонны, шахтер из Донецка, тетка в такси, ставшая случайной попутчицей в Мариуполь или какой задира-поэт. Это было явное проявление любви к человечеству, симптом живой души, что готова была болеть за каждого.

Он и болел душой за всех. Он жалел и москаля и хохла, иудея и араба, дурака немца и задаваку француза, растерянного колумбийского крестьянина и спесиво польского программиста, решивших стать солдатами удачи. Во всех Андрей видел людей. Наверное, он должен был избрать единожды путь пастыря, не избрал. Но десятки лет он всерьёз занимался вопросами богословия. Его религиозное сознание и соответственно глубоко христианский взгляд на все происходящее с человечеством, меня восхищал. И это была не поза, не игра в Добротолюбие, а форма служения. Так и его стихи. Его стихи молитвоподобны, они столь же заряжены электричеством, столь же лаконичны в своей иррациональной словесной гармонии. Полонский был словно бы эмиссаром поэтического правительства в небесном изгнании.

И Полонский был свободным. Я мало видел таких внутренне и внешне свободных людей, чуждых конформизму. Это дорого обходится человеку. Он был неконвенционален. Это не прощают. Вообще, искреннюю любовь к человечеству, веру, сочувствие и порядочность люди редко прощают другим людям. Слишком больно ощущать свое ничтожество рядом с такими. А мы да... Мы над ним подтрунивали, дразнили и валяли дурака. Он прощал. Он нас всех любил. И мы его.