Только что случилась настоящая, совершенно потрясающая мистика, и я не могу прийти в себя.
Но сперва заглянем на Успенское кладбище четыре дня назад. Мы с Артёмом приехали убирать могилы. Я плакала, маме рассказывала про жизнь. Потом с бабушкой говорила, потом с дедушкой. Потом принялась переживать про памятник дедушкиной сестре, которую все называли Юлечкой. Она умерла до моего рождения, ее все очень любили. Эта Юлечка похоронена рядом с моим дедушкой. Я стала говорить Артёму, что забочусь о всех наших родственниках на этом кладбищенском участке, даже если и не знала их. И вот переживаю о Юлечке – фото у нее старое, надо заменить. А где ж его найти, фото-то ее какое-нибудь портретное. Тетя Лариса прислала мне несколько фотографий, но они не портретные, не годятся на памятник.
Потом я переключилась на еще один памятник, под которым лежал родной мне, но совершенно незнакомый человек. Моя прабабушка баба Маня. Она была мамой дедушки и Юлечки (и еще трех братьев Комиссаровых) и тоже умерла до моего рождения. Ее памятник с барельефом делал как раз один из сыновей, Михаил Комиссаров, известный художник. На барельефе баба Маня была мужеподобная и немного пугающая.
Я честно носила цветы бабе Мане и Юлечке, хотя они как бы достались мне в нагрузку к маме, бабушке и деду. (Кстати, собираюсь уже год соорудить на этом участке папин кенотаф). То есть, я не сама любила мою прабабушку и двоюродную бабушку, а как бы любовью моих родных, которые с такой нежностью и благодарностью вспоминали их. Мысли об этом в тот момент захлестнули меня, и я сказала Артёму, тыча в памятник бабы Мани: «Ведь это же моя прабабушка! У нас должно быть столько общего! Без нее не было бы меня! Я смотрю на этот памятник и ничего не чувствую, ну как так! Неужели мы похожи?..» Баба Маня сурово косилась на меня с барельефа, а куда смотрела Юлечка – было неясно, поскольку фотография почти стерлась. Потом я еще немного поныла маме, как мне хреново живется, пока она витает себе в райских кущах, и мы ушли.
А сегодня вечером я совершенно внезапно вспомнила, что у меня в шкафу лежат фотки из бабушкиного комода, наверняка там есть я в младенческом возрасте и можно показать Артёму, чтобы поржать. Но в полиэтиленовом пакете среди моих фотографий меня ждало совершенно неожиданное. То, чего я никогда в жизни не видела.
Бабушка не давала мне играть с такими важными штуками, они по праву считались драгоценностью. Это были фото из фотоателье начала двадцатого века, выполненные на плотном картоне. С одного из них на меня смотрел мой прадед Александр, дедушкин папа, он был репрессирован через несколько лет после этого снимка. Я видела его фото раньше, потому сразу узнала его. А вот рядом с ним… С ним рядом могла быть только одна женщина. Его жена. Будущая мать его четырех сыновей и дочери Юли. Баба Маня.
Я во все глаза, покрывшись мурашками от волнения и восторга, таращилась на молодую девчонку с моим овалом лица, который от нее передался моему деду, а потом моей маме, а потом мне. Она была не медным кладбищенским барельефом, а живой – юной, большеглазой, хорошенькой! Если бы не фасон ее одежды, я могла бы принять ее за девчонку с дискотеки, мою однокурсницу какую-нибудь из нулевых! Баба Маня!
Я разговаривала с ней на кладбище, и она откликнулась. Вот так внезапно, вышла навстречу своей правнучке с чудом уцелевшего, забытого фотоснимка. Это было что-то запредельно невероятное. Но еще более невероятное случилось через секунду, когда я дрожащими руками достала из тонкой пачки следующее фото. Это было портретное фото Юлечки.
Я не знала ее, не видела, но сразу поняла, что это она. И что фото – как будто идеально снято для памятника, оно само меня нашло, ведь я жаловалась на кладбище, что мне нужно портретное фото для нового медальона…
И главное. Главное. Я почувствовала в груди тепло и осознала, что впервые в мое сердце вкрадывается настоящая нежность к этим двум женщинам. Они были живые и родные. Глазастые! Круглолицые! Мои. Мои!