Никита приводит не лишённую глубины экзистенциально-этическую её импликацию. Это то, на чём стоит, например, Р. Сафрански. И мне самому она интуитивно близка. Но здесь полезно упомянуть два обстоятельства.
Первое. Самогу Ницше эта идея открылась в ходе мистического видения (Зильс-Мария, 1881), которое распороло его жизнь надвое, развернув мыслителя от скепсиса к неометафизике и стилю философской проповеди. Иными словами, вечное возвращение Ницше скорее проживает, чем понимает. Уже хотя бы поэтому утверждать, что понять эту идею «очень просто» стоит с известной долей осторожности.
Кстати, это подтверждается и биографически. По воспоминаниям Лу Саломе, когда Ницше пытался поведать ей суть этой идеи, то говорил, таинственно понижая голос, и вообще изъяснялся не вполне осмысленно.
И второе. Книгу Ницше «Так говорил Заратустра», которая генетически связана с рождением идеи вечного возвращения, специалисты по Ницше (например, К. Свасьян) отказываются ставить в один ряд с другими книгами Ницше:
«Речь идёт о книге, ставящей перед читателем странное условие: понимать не её, а ею, т.е. о книге, самый падеж которой в ряду прочих книг оказывается не винительным, а творительным»
«Заратустра» – книга орган-понимания. По мере его формирования открывается возможность вос-приятия других книг Ницше.
Представляется, что идее вечного возвращения стоит приписать такой же метастатус. Это своего рода трансценденталия, в поле мышления которой («понимать ею») могут быть помыслены другие идеи Ницше и не только Ницше.
Однако само это (мета)поле невозможно помыслить, как у нас это любят, ясно и отчётливо, поскольку оно является условием возможности любой ясности и любой отчётливости. Своего рода аналогом вне-ценностного чудовищно-беспредельного бытия, если обращаться к ницшеанской онтологии, поверх которого единственно и возможны любые аполлонические раз-личения и о-пределения.