Пожалуй, первое, что приходит на ум во время чтения романа "Бремя страстей человеческих" Сомерсета Моэма - что это история об извечном противостоянии сердца и рассудка, чувственности и рациональности. Но для меня гораздо более важным оказалось то, на что опирается этот внешний смысловой слой. А именно - легитимность внерелигиозной морали: в какой степени мы можем рассчитывать на благополучную и счастливую жизнь, если элиминируем Бога из сферы должного? И с этого ракурса я бы хотел поделиться прочитанным.
Моэм в своём произведении сразу выстраивает концептуальную рамку христианской теологии. Он повествует о мальчике Филиппе, который после смерти родителей отдаётся на попечение дяде с тётей - набожным англиканам. Воспитываясь в почти пуританских условиях, юноша испытывает некий кризис веры. Он задаётся вопросом - почему меня принуждают верить в то, чему я сам не нахожу никаких подтверждений в окружающем мире? Вопрос, как вы понимаете, довольно типичный. Он возникает, когда так называемый здравый смысл сталкивается с религиозной догматикой. Филипп не может совершить прыжок веры, ему нужен материальный коррелят её оправданности. Так, чтобы поверить, он истово молит Господа совершить чудо и исцелить его хромую ногу. Увы, когда этого так и не случается, молодой человек окончательно разочаровывается в Боге. Он винит его за невнимание к нему, убогому и страждущему, алчущему евангельской истины. После этого Филипп решает избавиться от веры в принципе, как от тяжёлого бремени ответственности перед трансцендентным. Ему становится, на первый взгляд, очень легко - ведь теперь он чувствует себя свободным и подотчётным лишь себе. Вот с этого момента и начинаются основные проблемы.
Сняв с себя ответственность перед вневременным строем бытия, Филипп подспудно отказывается и от необходимости стремиться к какому-то моральному идеалу. Он лишает мораль своего главного источника - христианского вероучения. Сбросив бремя Бога, он автоматически взял бремя страстей. Вот, что произошло. Потому что третьего не дано.
Хотя это вопрос дискуссионный. К примеру, в романе прослеживается имплицитная критика пари Паскаля - мол, чем хуже правоверных христиан, например, правоверные буддисты? Неужели они заслуживают вечных мук Ада только потому, что они не христиане? Разве они живут менее благочестиво, даже с христианской точки зрения? Оставим вопросы подвешенными.
"... Человек принимает решение, но, когда наступает время действовать, он бессильно склоняется под бременем своих инстинктов, страстей и ещё бог знает чего. Он словно машина, которую приводят в действие две силы - среда и характер; разум его - только созерцатель, регистрирующий факты, но бессильный вмешаться; роль его напоминает тех богов Эпикура, которые наблюдают за людскими делами со своих эмпирейских высот, но не властны изменить ни на йоту того, что происходит".
Эта цитата - тот образ мысли, который приобретает Филипп после своего нигилистического жеста. Он сам отказался от своей свободы воли, начав придерживаться топорного эволюционистского детерминизма на манер Герберта Спенсера. Жизненное правило Филиппа - следовать своим склонностям с должной оглядкой на полицейского за углом - сыграло с ним злую шутку, причинив много боли и страданий.
И лишь после этого он понял, что человеку легче стать порядочным, впитав в себя порядочность через веру в Бога, чем изучив Герберта Спенсера. Он наконец понял, что разумное самоограничение может быть не менее страстным и решительным, чем покорность чувствам.
"Мудрость в том, чтобы брать от людей хорошее и быть терпимым к дурному. В памяти его возникли слова умирающего Бога: "Прости им, ибо не ведают, что творят".
Ибо таково бремя страстей человеческих.