Тормоза хаты лязгнули. Внутри — три шконки, запах прелых носков и заваренного рамёна. Стены цвета советской бесконечности, под потолком диодная лампочка мигает тёплым.

Залётный встал у порога. Оглядывается.

— По какой? — спрашивает тот, что у окна.

— 280-я. Экстремизм. За мем с Шаманом, который лижет Байкал.

— О. Свои, — говорит второй и кивает. — Мы все по ней.

Короткое молчание.

— Канал какой вёл?

— Ну... литература, мемы, Петербург, всякое.

— Сколько подписоты было?

Залётный мнётся.

— Триста девять.

Тишина. Такая, что слышно как капает кран в дальнем конце коридора.

Первый смотрит на второго. Второй на третьего.

— Триста. Девять, — повторяет тот, что у окна, медленно, как будто пробует слово на вкус. — Братан, тебя за что вообще взяли? За репост мема с нейрокотами?

— У меня было сорок тысяч, — говорит второй, закидывая руки за голову. — Охваты под двести кликов на пост. Канал с рецептами. Сто пятьдесят переходов.

— Слабак. У меня девяносто было. Сел за прогноз погоды. Каждый день постил. Рекламодатели в очередь стояли, — третий даже не поворачивается от стены.

— Слышь, — обращается первый к залётному почти сочувственно. — Ты вообще понимаешь, что нас посадили за реальную угрозу режиму? А тебя за что? За три сотни человек, из которых половина боты?

Залётный молчит.

— Ладно, — первый двигается на шконке. — Вон твоё место. Сверху.

Где-то за стеной лязгает железо. Капает кран. Кряхтя залётный залезает на нары. Достаёт телефон по привычке. Смотрит на экран. Вспоминает.

— А здесь сторис можно постить?

Тишина.

— Можно. Только в МАХ.

Залётный смотрит в потолок.

Лампочка мигает тёплым.