Одна из поразительных особенностей текста раскрывается в том, как Лев Николаевич невероятно искусно описал феноменологию боли и отношения Ивана Ильича с ней.
В какой-то момент болезни проступающая боль становится знаком надвигающейся смерти: герой вступает с ней в полемику, увиливает, игнорирует, но та неумолимо взывает к себе.
Он пытался возвратиться к прежним ходам мысли, которые заслоняли для него прежде мысль о смерти. Но – странное дело – все то, что прежде заслоняло, скрывало, уничтожало сознание смерти, теперь уже не могло производить этого действия.
Последнее время Иван Ильич большей частью проводил в этих попытках восстановить прежние ходы чувства, заслонявшего смерть. То он говорил себе: «Займусь службой, ведь я жил же ею». И он шел в суд, отгоняя от себя всякие сомнения ... Но вдруг в середине боль в боку, не обращая никакого внимания на период развития дела, начинала свое сосущее дело.
Иван Ильич прислушивался, отгонял мысль о ней, но она продолжала свое, и она приходила и становилась прямо перед ним и смотрела на него, и он столбенел, огонь тух в глазах, и он начинал опять спрашивать себя: «Неужели только она правда?»
И, спасаясь от этого состояния, Иван Ильич искал утешения, других ширм, и другие ширмы являлись и на короткое время как будто спасали его, но тотчас же опять не столько разрушались, сколько просвечивали, как будто она проникала через все, и ничто не могло заслонить ее.
Толстой своим текстом буквально иллюстрирует позднюю идею Хайдеггера Da-sein как Da-schmerz (Вот-Боль).
Все социальные защиты Ивана Ильича, все эти «ширмы» — судейское кресло, карточные игры, покупка идеальных гардин для гостиной — это безупречное воплощение хайдеггеровского Das Man. Это безликий диктат общественной повседневности, главная задача которого — убаюкать человека, заставить его забыть о собственной конечности и превратить его жизнь в комфортный автопилот.
Но боль совершает то, что Хайдеггер называет Reißen (разрыв). Она сводит нас к максимальной интимности, к теснейшему собиранию вместе, грубо взламывает ткань привычного бытия.
Когда Толстой пишет, что ширмы не просто разрушались, а «просвечивали», он предвосхищает хайдеггеровский концепт Lichtung (просвет). Сквозь трещины в благополучной жизни Ивана Ильича начинает со свистом сквозить экзистенциальный Ужас (Angst), перед которым весь предметный мир вещей и статусов теряет всякий смысл...
Если хотите больше узнать об онтологии боли М. Хайдеггера можно посмотреть эту лекцию. Она хорошо состыкуется вместе с прочтением «Ивана Ильича».
Ну, а всех присоединившихся и желающих присоединяться к обсуждения с нетерпением ждём завтра в 19.30 🙌
Для записи пишите Александре 🌹