За столом

– Мне фигура нужна, герой, понимаешь? Мне человек нужен. Простой, незамысловатый. Чтоб лицо у него было, живое, чтоб смотришь и глаз не оторвать, слезы чтоб текли. Человек мне нужен. Хочу, знаешь, пьесу написать. С ним вот. В главной, то бишь, роли. И чтобы, ну, на небольшой, пусть, сцене поставили б. Мне большая ни к чему – вселенской славы мне не надо. Только б сделать хорошо. Ну представь, представь, идет он по сцене, вот так, слева направо, и в нем, в этой его простоте весь мир отражается, да так, что зритель вот этот наш мир, поганый этот, замудреный понимать начинает. Он его видит и впервые в жизни что-то понимает. Двадцать, там тридцать, пятьдесят лет жил – и молчал. А что молчал? А потому что всю жизнь перед глазами: там убьют, тут ограбят, здесь воруют, а на бытовом? То сосед с утра башку сверлит, то выйдешь – машину подперли, поедешь – подрежут, подставят, оштрафуют. И сидит он вон там, зритель, потерянный, одинокий, и от возмущения слова не в силах сказать, распирает его гнев этот, до исступления доводит. Сидит он, молчит в этой ярости своей, и вдруг – человека видит. Может, впервые. А человек то, простой, в нем любая хитрость, любой умысел видны становятся, были то прозрачны, а нынче будто краской облили, и сверкают они теперь пуще солнца, и с галерки самой видны. Плачет зритель. Видит грех, порок видит, грязь всю мерзкую, все, что только откопать смогли. Смотрит он на человека – и не страшно ему больше. Он мир понял теперь. Как есть понял. Человека бы мне. Человека.