По поводу Европы здесь есть базовая тенденция: перспектив классического развития у неё всё меньше. В глобальной гонке ИИ Европа почти не участвует, хотя отдельные сильные команды и локальные разработки есть. В электронике ситуация похожая: голландская ASML остаётся критически важной компанией для мировой литографии, но своих массовых ноутбуков, планшетов и телефонов Европа почти не производит. Космос тоже развит заметно слабее США и Китая. Уже сейчас европейцы начинают проигрывать даже в привычной инженерии, включая автомобили. Следом под вопросом окажутся станки и промышленное оборудование.

И здесь важен главный момент. Если Европа проигрывает в технологиях и промышленности, у неё исчезает сама материальная база для большой внешней политики и возможностей вести войны. Невозможно давить на другие страны, если за тобой не стоят сильные отрасли, производство, энергия и способность быстро наращивать выпуск сложной продукции. И вопрос не только в том, чтобы кого-то атаковать. Если рядом появляется более сильный и мобилизованный противник, без собственной промышленной и технологической базы становится трудно даже нормально обороняться. Геополитика в итоге всегда упирается в заводы, инженеров, энергетику и способность производить больше и быстрее конкурента.

Отсюда вытекает и политическая проблема Европы. Пока конфронтация держится в основном на идеологии. Причём фундамент здесь довольно жидкий, потому что он леволиберальный и далеко не всегда понятен самому обществу. Настоящая внешнеполитическая линия работает устойчиво тогда, когда она проходит через всю общественную иерархию. Сначала в ней заинтересован бизнес, потом люди, которые работают на этот бизнес и связаны с ним. Тогда обществу понятно, зачем государство действует именно так. В Европе этого почти нет. Нынешняя конфронтация во многом остаётся элитарной историей. При этом европейцев десятилетиями учили бояться войны и воспринимать границы как почти священную вещь после травмы XX века. Теперь тем же людям говорят вооружаться и готовиться к большой войне. Естественно, многие воспринимают это с шоком.

И именно поэтому к власти всё чаще приходят политики, которые пытаются построить какой-то отдельный внутренний мир. Их задача уже не в том, чтобы вернуть Европе большое внешнее влияние. Они хотят сохранить привычный уклад, социальную модель и комфорт. На внешние угрозы они всё чаще предпочитают отвечать заявлениями, правилами и идеологией. Но если за этим нет материальной силы, то такая политика работает только до первого серьёзного столкновения с тем, кто этих правил не признаёт.

Раньше Европа ещё могла строить эти отношения с позиции силы. Теперь ситуация меняется. Сейчас у Европы нет ресурса на большой рывок. И главное — почти нет политических сил, которые вообще предлагают такой рывок. Нет людей, которые сказали бы: давайте снова разгоним промышленность, вернём геополитическую инициативу и сделаем Европу центром мировых процессов. Даже сторонники жёсткого противостояния с Россией предлагают по сути сохранение старой модели. Поэтому выбор получается довольно простой: либо оставаться в нынешнем леволиберальном состоянии, либо немного его поправить и попытаться стать чуть богаче. И поэтому часть европейских элит снова и снова будет толкать свои страны к восстановлению экономических связей с Россией.