Если искусство, по Вейдле, умирает от «рационализации» и «безжизненного расчета», то не порождает ли предложенная им терапия — сознательный, программный возврат к «воцерковлению» — новую, еще более изощренную форму рассудочности? Можно ли спроектировать возрождение органики? Если художник замыкается в субъективности, теряя связь с миром, то что происходит, когда сам «мир» и «объективная реальность» становятся конструктами, лишенными общего знаменателя? И как быть с его идеалом «соборности художественного служения» в эпоху, когда любая попытка обрести «соборность» мгновенно превращается в идеологическую унификацию, а «служение» — в обслуживание?