Александр Левчук о сложном вираже чувств, с которым каждый из нас порой сталкивался в кабинете

Александр Левчук выступит на нашей конференции онлайн с докладом: "Сопротивление пары. Когда "не-я" терапевта и клиента встречаются".

Предлагаем вашему вниманию отрывки из одного из его текстов, посвящённых этой теме.

Интерперсональные/реляционные аналитики считают, что межличностное поле конкретной диады влияет на содержание сознания каждого участника, определяет, какой опыт будет пережит и какие версии себя будут доступны (то есть диапазон того, каким я могу себя переживать и как участвовать в этих отношениях).

... Таким образом, в каждой диаде формируется уникальное закулисье, тайная комната ужаса, отчаяния, зависимости, стыда, бессилия, ярости, которую нужно держать замурованной (у какой-то пары в этой комнате могут находиться также любовь, сострадание, нежность – у каждого свои страшилы).

«Жители» этого зазеркалья отличаются по степени воплощенности: там обитают видимые бабайки (репрезентированный опыт, который имеет форму и доступен для языка, но труднопереносим) и призраки (нерепрезентированный опыт, который не представлен в психическом, и который, как черную дыру, невозможно зафиксировать напрямую).

Знакомство с нежеланными соседями происходит по мере готовности пары: что-то можно переживать и обрабатывать со старта, к чему-то придется готовиться, укрепляя психический желудок, а что-то, наоборот, как будто становится всё более невозможным. Большая часть этих процессов происходит за пределами нашего сознательного восприятия.

... В истории психоанализа это совместное избегание знакомства с закулисьем называли по-разному: блокировка переноса-контрпереноса (Бенджамин Вольштейн), бастион (супруги Беренже), тиски поля (Доннел Стерн), подчиняющее интерсубъективное третье (Томас Огден), разыгрывание (Теодор Джейкобс и многие после него), невозможность терапевта принять и переработать определенные проективные идентификации (кляйнианские и бионианские аналитики) и так далее..

... Много написано о том, как ребенок находит себя в психике другого, как важно быть сонастроенным на психические/телесные состояния ребенка, распознавать и «маркировать» их (как это называют Питер Фонаги с коллегами), как ни у кого из родителей не получается делать это идеально (и что это хорошо, что так). Много написано о том, что для родителя какой-то эмоциональный опыт тоже может быть непереносим, и он может по-разному с этим обращаться.

Тяжелее всего обстоят дела с опытом, который не репрезентирован в родительской психике и единственный способ обращения с ним – эвакуация (потребность локализовать это в другом). Джессика Бенджамин говорит, что в таком случае ребенок остается с двумя одновременными посланиями: «Как это плохо – что ты являешься тем, кого я в себе отрицаю» и «Ты должен им быть». Питер Фонаги говорит, что это приводит к формированию чужеродной части самости, и добавляет, что у всех нас есть эти части, и что с детства мы научились тому, что единственный адекватный способ обращения с ними – экстернализация (это словно горячая картошка, которую невозможно удерживать в руках).

... Филип Бромберг указывал на то, что прорыв этих версий себя в терапевтических отношениях может вызывать у терапевта такое количество стыда, что психика молниеносно выстраивает мощные защитные барьеры, чтобы всего этого не чувствовать.

... Когда терапевту, оказавшись вместе с клиентом в бездне стыда, удается в ней выжить, удается объять, выстрадать и принять собственную уязвимость, свои зло, мерзость, нежность и пр. (у кого что), клиент впервые в жизни получает опыт, что со всем этом можно жить, оставаясь в отношениях с самим собой и другими. А процесс дальнейшей проработки позволяет распутать эти проективные узлы и снизить спутанность, которая характеризует эти состояния (где чье? кто за что ответственен? что вообще происходит? и так далее).