«Считай»
До всхлипов, до сбивчивых просьб то ли остановиться, то ли продолжать, и жалких, жалких попыток приподнять бедра и напроситься на очередной толчок по простате.
Так сладко кончать от одних только слов, ругательств, унижений умеют только жалкие багрянородные и только для своих солнцеликих, ведь так?
«Ведь так? Не надейся, что я совершу хоть одно движение раньше, чем ты откроешь свой рот и ответишь»
Клив всегда отвечал. Изводился, утыкался лбом в подушку, бессильно кусал наволочку, но говорил, отключая ко хуям мозг.
Работай у него голова хоть немного, он бы запретил себе сюда приходить, перестал впускать Готье в свою комнату, но он признает сам себе, что у него нет мозгов, а потому каждый, каждый раз открывает дверь.
Каждый, каждый ебаный раз слушается.
«Порадуй меня»
Унизительно.
Сейчас, чувствуя, как к этой идиотской – в какой момент она вообще обрела свое постоянное место хранения в прикроватном ящике? – пробке – кто ее вообще блять купил? – добавляются пальцы – ах, да, он сам по первой же просьбе, – Кливу хочется то ли задушить
Задушить, прибить, отказаться от встреч – прогибается, слушаясь безмолвного приказа.
Не слушаться – нельзя. Не нельзя. Не хочется.
Пальцы не влажные, мокрые от смазки. Ладонь не ноет, гудит и немеет от ударов. Возбужденный член натирает об ткань нижнего белья, но Готье не может остановиться.
С каждым толчком пальцев все больше цветет задница и бедра от размеренных, сильных ударов. С каждым толчком Клив, беспомощно разложенный поперек колен Готье, снова прогибается в спине и отставляет задницу, пытаясь получить больше. С каждым ебаным толчком – тело не слушается, предчувствуя невозможность не то что сесть, надеть нижнее белье в ближайшую неделю, но ему не позволяют больше, чем просто всхлипывать и считать, постоянно сбиваясь с цифр.
Возможно даже специально.
Возможно даже дожидаясь очередного едкого замечания, очередного шлепка, очередного следа от ногтей, впившихся в самое раскрасневшееся место – Клив никогда не думал, что окажется отъявленным мазохистом, но он таким был, а у Готье рядом с ним не выходило держать внутреннего Киллиана на поводке.
Слишком, блять, хорошо, чтобы уходить.
Еще смазка. Толчок. Еще толчок. Клив слышит, чувствует, как внутри него мокро, кусает губы каждый раз, когда трение приходится на простату, а удовольствие отдается в истекающий смазкой член. Не двигается, пусть и хочется насадиться – Готье сам справляется идеально с тем, чтобы трахать в нужном темпе, с нужным нажимом и с ебаной довольной улыбкой на губах каждый раз, когда чувствует, как Клив от новых ударов сжимается вокруг его пальцев.
Несдержанный, чувствительный до бесконечности, с очаровательной, залитой слезами перевозбуждения мордашкой.
Готье не сдерживается, почти скидывает его со своих колен, заставляя животом лечь на постель, нетерпеливо выдергивает из задницы пробку, выбивая вскрик, а потом, едва избавив себя от нижнего белья, пристраивается членом к проходу и толкается внутрь, резко до звонкого удара бедер об алеющие ягодицы.
И с наслаждением вслушивается в очередную невнятную просьбу – но больше думает о том, как ближайшую неделю будет с удовольствием наблюдать за Кливом, который медлит каждый раз, когда нужно сесть, и прихрамывает на тренировках, пропуская удары и бушуя из-за этого. А все из-за одного надоедливого Хитклифа, который заставил молить о большем, даже когда каждое прикосновение ощущалось так, словно он садится на раскаленную сковороду, что уж говорить об ударах о бедра – сильных, сочных, сладких, потому что с ним ни капли не церемонятся, с наслаждением вгоняя член в задницу.
Молить о большем и кончать от этой кажущейся невыносимой боли.
Гордые багрянородные умеют быть такими жалкими.
#песньсорокопута