Освобождённая в три смены

Юрий Афонин пытается склеить вазу с женскими голосами. Её разбила темпераментная Нина Останина о Викторию Боню. Клей, разумеется, советский: не клеит.

По версии Афонина, коммунизм был главным другом женщины, советский феминизм — «феминизмом всех феминизмов», а КПРФ и сегодня стоит кирпичной стеной против домашнего насилия. Верится с трудом.

Коммунисты относились к женщине примерно как к чему-то среднему между станком и коровой: должна вкалывать дома, приносить пользу народному хозяйству и желательно не ломаться.

Большевики действительно дали женщинам равные политические права и расширили доступ к образованию. Только причиной была не борьба за женское счастье. Нужда заставила. Государству требовались рабочие руки.

Мужские оно расходовало без счёта — в войнах, лагерях и на великих стройках, где человеческими костями распоряжались как щебнем.

Большевики объявили буржуазным пережитком традиционную семью — ту самую, которую мы теперь с огромными усилиями и весьма скромными результатами пытаемся восстановить. Роль мужчины и отца сделали подозрительной, зато роль государства — священной. Женщину освободили от кухонного рабства, чтобы она успевала и на кухню, и на завод.

Фактически её выдали замуж за коммунизм. Муж попался отвратительный: требовал рожать детей, выполнять план, а по хозяйству почти не помогал. Советский быт напоминал советское женское бельё: суров, неудобен и явно придуман не для женщины.

На бумаге у женщины были равные права. На практике — две смены: одна у станка, вторая дома. Имелась и третья — в очереди. Кухня, стирка, дети, дефицит и коммунальный быт никуда не исчезли. К ним просто добавили производственный план, собрания и общественную нагрузку.

Советский анекдот подвёл итоги эксперимента. Армянское радио спрашивает простую советскую женщину:

— Кем вы себя ощущаете?
— Утром встаю с петухами, верчусь на кухне как белка, бегу на работу как лань, цепляюсь за трамвай как обезьяна, еду как селёдка в бочке. На работе пашу как лошадь, в очереди ползу как улитка, к прилавку тянусь как жираф, хватаю продукты как акула и тащу домой как муравей. Дома работаю как вол и падаю как сноп. А муж говорит: «Подвинься, корова!»

Вот, собственно, фотографически точный портрет советского «феминизма всех феминизмов».

Зря Афонин заикнулся. Так бы и не вспомнили, кто всю эту несъедобную кашу заварил — и кто потом заставил женщину её расхлёбывать.