Коммунисты предлагают вернуться к народовластию. Дело хорошее. Проблема лишь в том, что с народовластием у коммунистов не заладилось с самого начала.  

Начать хотя бы с того, что партия, взявшаяся говорить от имени народа, изначально народной была весьма условно. Это был скорее интеллигентский кружок профессиональных революционеров с кадровой базой из черты оседлости, чем массовое движение крестьян и рабочих. Русский народ в основном выступал объектом политических экспериментов, а не их автором.  

Дальше произошло первое чудо партийной демократии. Ленин назвал своих сторонников большевиками, хотя вопрос о том, кто в партии составлял большинство, ещё долго оставался предметом споров. Однако главную PR‑высоту Ильич захватил: название оказалось настолько удачным, что пережило противоречивые обстоятельства своего появления.  

Затем большевики решили проверить своё влияние на настоящих выборах. Для этого было избрано Учредительное собрание — единственный общероссийский парламент, сформированный по итогам свободного и конкурентного голосования. Результат для коммунистов оказался неприятным: большинство получили эсеры, а большевики остались в меньшинстве. После чего проблему решили по‑революционному, а если говорить точнее — по‑бандитски: Учредительное собрание разогнали.  

Останавливаться на этом не стали. Альтернативно мыслящих отправили на «философских пароходах», а кто не успел отплыть — тех поставили к стенке. Мыслей стало меньше, но руководство по‑прежнему тревожил некоторый разброд и разномыслие внутри самой партии. Самого говорливого — Троцкого — сначала отправили в изгнание, а затем окончательно урегулировали внутрипартийную дискуссию ледорубом. Остальных, как водится, тоже поставили к стенке.  

В этот момент народ пригодился для сноса старой ленинской гвардии. Сталинские «пролетарские призывы» наполнили партию карьеристами, которые вынесли истинно верующих в сказки Карлы‑Марлы, покрылись жирком спецпайков и забронзовели в лучших бюрократических традициях. Про светлые идеалы стали понемногу забывать, а партия выродилась в корпоративного капиталиста.  

Перебив умников и «старожилов», коммунисты резко сократили вероятность отклонения от генеральной линии. Но оставался риск получить по итогам народного волеизъявления каких‑нибудь самостоятельных депутатов. Поэтому свободу выбора мудро свели к выбору между поддержать единственного кандидата единственной партии или поддержать его ещё более решительно. Партия мудрей — ей видней.  

Десятилетиями граждане выпускали раздражение торжествующим идиотизмом жирующих коммунистов через кухонные разговоры и политические анекдоты. Но к концу восьмидесятых даже анекдоты перестали помогать. КПСС пришлось допустить хоть какую‑то конкуренцию. И тут внезапно выяснилось, что как только гражданам предоставляют право выбирать, они почему‑то выбирают не коммунистов.  

Именно так партия, десятилетиями рассказывавшая о народовластии, оказалась на свалке истории ровно в тот момент, когда впервые решила немного поделиться властью с народом.  

Поэтому, когда коммунисты сегодня зовут страну обратно к народовластию, остаётся лишь уточнить маршрут. Потому что вся история коммунистического народовластия выглядит как бесконечная попытка избавить народ от необходимости что‑либо решать самостоятельно.  

И судя по безальтернативным «народным праймериз», где в большинстве округов избирателям предлагают выбирать из одного кандидата, скорбный опыт КПСС ничему не научил КПРФ. Они по‑прежнему готовы доверить народу всё, кроме права выбора.