За окном царила глубокая, бархатная ночь, поглотившая шумный город в свои беспросветные объятия. Лишь бледный свет одинокой луны, пробивавшийся сквозь щель между шторами, ложился на пол призрачной серебристой лентой. В этой всепоглощающей тишине мира, словно в коконе, существовала одна-единственная комната, залитая теплым, медовым светом небольшого ночника. Его абажур, цвета старого пергамента, отбрасывал на стены и потолок мягкие, танцующие тени, превращая привычное пространство в интимное, таинственное убежище.
В этом уютном мареве, едва различимые на фоне мерного тиканья часов на прикроватной тумбочке, раздавались тихие, сдавленные стоны. Они были похожи на шепот самого воздуха, на жалобный звук, который издает натянутая струна, когда до нее едва касаются. Эти звуки исходили от молодой девушки, чье тело утопало в складках мягкого пледа. Она лежала на боку, зарывшись лицом в подушку, скрывая от мира пылающие щеки и влажные от нахлынувших чувств глаза. Каждый ее вздох, каждый мелкий вздрагивание плеч был наполнен томлением и едва сдерживаемым напряжением.
И был еще один звук, низкий, монотонный, но настойчивый и властный. Тихое, едва уловимое ухом жужжание, похожее на поление трудолюбивой пчелы в самом сердце цветка. Этот вибратор, небольшой и изящный, был включен на третьей, еще не самой интенсивной скорости, и лежал он прямо около самого входа в сокровенную крепость второй. Он был холодным камнем в самом эпицентре рождающегося пожара, крошечным механическим тираном, диктующим свой ритм ее нервной системе.
Рядом с младшей, на краю кровати, сидела другая девушка. Поза ее была спокойной и властной, а во взгляде, устремленном на свою возлюбленную, читалась хитрая, почти кошачья ухмылка. В ее тонких, умелых пальцах покоился маленький, почти игрушечный пульт, матовый пластик которого отсвечивал под теплым светом ночника. Ее палец лежал на кнопке регулировки скорости, готовый в любую секунду изменить участь второй.
— Ну что, моя капризная принцесса, — ее голос был тихим, ласковым, но в нем вибрировали стальные нотки насмешки, — все еще думаешь, что я тебя не люблю?
вторая лишь глубже зарылась лицом в подушку, издав еще один жалобный стон. Ее тело выгнулось в дугу, когда первая, играя, едва заметно шевельнула ползунком на пульте, на секунду увеличив вибрацию, чтобы тут же вернуть ее на прежний, дразняще неспешный уровень.
А началось все несколькими часами ранее. Вечер был омрачен легкой, но неприятной тенью. вторая, уставшая и издерганная после долгого дня, ходила за своей возлюбленной хмурым облачком. Она ворчала, что первая слишком поглощена работой, что они совсем не проводят времени вместе, что ее чувства остыли. Это были не обвинения, а скорее, детские капризы, высказанные с надутыми губками и грустными глазами. Она бормотала что-то вроде: «Ты меня совсем не замечаешь» и «Наверное, я тебе уже надоела».
первая выслушала все это молча, не перебивая. Она не спорила и не оправдывалась. Вместо этого в ее глазах зажегся тот самый огонек, который сейчас освещал ее лицо изнутри – огонек азарта и безграничной нежности, выраженной в столь своеобразной форме. Она просто взяла свою девушку за руку, посмотрела ей прямо в глаза и сказала:
— Хорошо. Сегодня я докажу тебе, как сильно я могу быть сосредоточена на тебе одной.
И она доказала. Купив накануне одну «замечательную игрушку», как она ее назвала, первая превратила этот вечер в изощренную игру на чувствах. Ее план был прост и гениален в своем легком коварстве. Она не собиралась обрушивать на вторую шкват ощущений. Нет, ее тактика была иной – тактикой терпеливого охотника. Она дразнила ее тихими, низкими скоростями, не давая и секунды привыкнуть, поймать ритм, найти точку опоры в этом нарастающем возбуждении
.