А.К.: Мне нравятся слои, которые — один за другим — просвечивают в «Сумасшедшем принце Эсфирь». Когда за диалогом чеченцев открывается история спасения евреев в персидской империи, а за стеной дождя девушка встречает и утрачивает любовь…

Б. Ю.: Чеченский народ в 1987 году находился в напряженных отношениях с русской империей. Но еврейский народ «Эсфири» тоже находится в наряженных отношениях с персидской империей. Так в романе появляется понятие «народ». Но только на одном уровне это — единый народ из книги «Эсфирь», а на другом — маленький видеонародец, оказавшийся между царствиями, который я ощутил как собственный народ, которого вроде бы и не существует (тусовка, андеграунд, мое поколение). Выражением творчества этого народа является видеоискусство, в то время как есть империя кино, выраженная в Ленфильме, Мосфильме и т.д.

Есть еще один план, когда Юдифь из одного социального слоя уходит в другой и оттуда, из этого социального мира, светит на этот. Никита (Михайловский) и Надя (Владиславова) принадлежат одному народу, но они забыли об этом. Поэтому верхний уровень возникает в этой внезапной, невозможной любви между ними. И невозможность счастья, о которой говорится в прологе, в диалоге двух чеченцев на эмигрантской кухне, вдруг приобретает второй план: история счастья, которая оказывается историей его невозможности. Этими слоями и определяется видеопоэтика.