➿➿➿➿ :: 🤩
✨ | Зарисовка: Спектакль окончен.
1992 год.
— Центральное Разведывательное Управление Соединённых Штатов Америки, Вы обвиняетесь в Государственной измене.
Красные глаза устало поднялись, поверх темных очков глядя на возвышающегося на кафедре судью. В горле встал вязкий ком. ЦРУ поправил очки, скрывая истощенный взгляд. Наверное, они были единственным, что от него осталось.
***
— Все ведь можно исправить! — истерично произнёс воплощение разведки, — Юра! — ЦРУ, он же, как знал его КГБ, Адриан Вашингтон, беспомощно смотрел в спину своего тайного возлюбленного, пришедшего под покровом ночи, чтобы проститься. Этой зимой всем настало время умирать: это было не обратимо, и нельзя отрицать, что и сам ЦРУ на долю был виноват в его смерти.
Глаза разведки жмурятся так, будто он стремился сдержать слёзы, хотя, казалось, такие чувства и их выражения были ему не ведомы.
Он был взращен как убийца, как исполнитель и заказчик, как машина, обязанная любыми способами привести Америку к мировому господству. И, пожалуй, он действительно отлично для своего возраста справлялся с этой задачей по крайней мере до того отдыха в Италии в семидесятых годах, того дня, когда встретил его.
ЦРУ уже открывает рот, чтобы снова разразиться бесполезной тирадой, как его затыкают. Чужие губы накрывают, и Адриан вцепляется в сильные плечи возлюбленного, чуть ли не впиваясь в них ногтями.
Через несколько секунд поцелуй пресекается, но ЦРУ не отпускает, прижимается только сильнее:
— Не оставляй меня! — организация снова тянется к чужому лицу, и КГБ не в силах отказать ему, отвечая на поцелуй. Холод в здании Американского посольства в Москве пробирает до мурашек, из-за чего хочется прижаться только ближе. Пытаясь скрыть то, что было написано на лице, ЦРУ обнимает обеими руками и после поцелуя сразу утыкается лицом в родное плечо. Дрожащее от холода тело стремятся скрыть за шинелью, и американцу становится каплю теплее, но сердце все сильнее сжимается в попытках остановиться навсегда вслед за тем единственным, кто заставил его почувствовать что-то настоящее. Тихий шмыг ЦРУ не мог раствориться во вставшей тишине незаметно, но сейчас агентству было все равно. Он просто хотел впиться и не отпускать, забрать себе и исцелить, на худой конец умереть вместе с ним, но не оставаться одному без даже надежды на встречу, без предлогов для поездки в московское посольство, без отправки тайных писем, без мыслей о том, что где-то там, за Атлантикой, о нём тоже кто-то думает. КГБ был его наркотиком: запретным плодом, который после первого касания стал незаменим. ЦРУ какое-то время молчал, крепко обнимая, но затем, собрав силы, дрожащим голосом сказал то, что так давно хотел и что говорить всегда было ужасно сложно, — Я люблю тебя… — агентство сильнее уткнулся в чужую одежду, будто не хотя, чтобы его слышали, — Юра…
***
— Я люблю тебя… Юра…
Искаженный из-за плохого качества звукозаписи голос ЦРУ, доносившийся из динамика, прервался.
— Это доказательство, которое предоставил мне один из агентов, чье имя я не могу назвать по программе о защите свидетелей, — произнёс мужчина, стоящий со стороны обвинения, — Я думаю, мы можем списать с него обвинение о вторжении в частную жизнь, если его подозрения откажутся существенными. А судя по содержимому записей, это было вовсе не безосновательно.
На часах было больше десяти вечера. Закрытый суд над воплощением организации проходил в Лэндли, непосредственно в штаб-квартире подсудимого, в закрытом кабинете, предназначавшегося для подобных тайных слушаний. Обычно здесь был один судья, напротив него - подсудимый, рядом с ним сторона защиты; по одну руку от судьи - сторона обвинения, по другую - третьи лица, эксперты, свидетели.
Однако ЦРУ стоял один, окруженный коршунами, слетевшимися над истощенной добычей.
Агентство был так подавлен и разбит, что был не в силах сказать и слова. Перед глазами все плыло, дыхание было тяжелым, руки грозились задрожать, потому что на уме были ни суд, ни госизмена, ни желание отомстить, была только боль.