Фенячьи бредни. [18+] on Telegram: “Рывок, выбивший из оцепенения и шквала мыслей, в…”

Рывок, выбивший из оцепенения и шквала мыслей, вихрь эмоций. Удар, слепящий, лишающий рассудка. И вот уже жалкая кучка бумаг, некогда стиснутая в побелевших костяшках, грубо вырвана из окоченевших пальцев и отброшена на пол. Плечи болезненно сжались, с силой ударились о стену, острая дрожь, вызванная замыканием, искусала тело, хвост, встревоженный, взметнулся вверх, пока веки не распахнулись и не встретились с её взглядом.

— Ты даже не представляешь, что ты натворила.

Нечеловеческий рык вырывается из уст некогда близкой. Теперь на её лице клокотала слепая ярость, голос звенел от возмущения и отвращения, острые когти вонзились в плечо с такой силой, что при следующем рывке на коже осталась глубокая, зияющая рана, из которой хлынула неестественно тёмная, синяя жидкость, отнюдь не похожая на кровь. Впрочем, чего ещё ожидать?

Прикусив язык, яростно хлестнул хвостом по полу, потянулся к ней, прищурился, надеясь выдавить подобие невинной улыбки, приласкать, но ответ последовал незамедлительно: новый удар, подобно жалящему укусу, пришёлся в нос, скользнула к щеке, грубо сдавила, оттягивая так, словно намереваясь оторвать кусок плоти. Он терпел, лишь хищно ухмылялся, тихо пыхтя и едва слышно скуля — не то от боли, не то от извращенного удовольствия.

Это бесило. Подталкивало к тому, чтобы содрать эту застывшую, самодовольную гримасу с его лица, впиться глубже, в шею, перекусить сонную артерию или тот самый проводок, который мог бы закончить начатое.

— Давай, жёстче, пожалуйста…

В ответ — удар коленом прямо в живот, царапает щеку, пачкая руки, с брезгливостью проводит по чужой одежде, словно надеясь смахнуть следы, скользит по груди, дёргает за воротник, притягивая к себе. Мимолётная близость, почти касаются губ… Грубый толчок, отшвыривает его в сторону, самодовольно закатывая рукава.

Едва держится на ногах, содрогается, но улыбка не сходит с лица, лишь становится шире, обнажая белоснежные зубы, чуть заострённые клыки. Сужает взгляд, вскидывает руку, зачесывает пряди назад, сжимая у затылка, глумится, а затем неожиданно раскидывает руки в стороны, выпрямляет спину, успокаивает пляску хвоста, делает глубокий вдох и смиренно ждёт её решения.

Он предлагает объятия.

Не шелохнется, пристально смотрит на истекающего "кровью", на его ухмыляющееся лицо, которое так невыносимо… Делает шаг, за ним — второй, ещё один. Останавливается в полуметре, поднимает взгляд в его бесстыжие глаза и на мгновение смягчается.

Тянется ниже, обвивает чужую талию, царапает кончиками пальцев, поддевает ткань, касается бледной обнаженной кожи. Задерживает ладонь на его затылке, прижимается щекой к плечу и… прорывает синтетическую кожу, разрывает мелкие ткани, словно острым скальпелем, вспарывает брюхо, тянет провода, рвёт и рвёт, выуживает каждый механизм , попадающийся ей на пути, пока тело не обмякнет в её руках и не рухнет на пол.

— Мёртв, мать твою, мёртв, паршивец…

Оседает рядом, смотрит на собственные руки, залитые неизвестной голубой жидкостью, выполнявшей в жилах этого некогда "живого" следователя функцию крови. Её собственная кровь смешивается с чужой, заливает тыльную сторону ладони, обнажая выбитые костяшки и, возможно, несколько трещин в костях.

—…Ты такая дура.

Тихо посмеивается, склоняется ниже, ложится вплотную к "бездыханному" телу, поджимает колени к груди, обнимает за грудную клетку и прижимается щекой к самому "сердцу", закрывает глаза, пытаясь вслушаться, надеясь услышать толчок, почувствовать, как "лёгкие" содрогнутся, и он оживёт. Она не хотела, правда не хотела…

Слёзы пеленой застилали взгляд, а губы искривила судорожная гримаса боли и отчаяния. Сначала едва слышное шмыганье, затем надрывный всхлип, и, наконец, дрожащий шёпот, полный мольбы:

— Не смей умирать, слышишь? Я… я тебе не позволю. Поняла?

Приглушённое рыдание затопило комнату, и, Бог весть, сколько ещё она прорыдала, обессилев на груди «убитого», пока истощение не вырвало её из объятий горя, погрузив в беспамятство…