Для меня было важно ясно дать понять, что Германия не приемлет такие вещи, как атака беспилотников в Лейпциге, что это эскалация, которая недопустима. И я четко предостерег Россию от продолжения подобных действий. Мы способны защищаться, способны дать отпор — и мы будем это делать.

Я предложил ему пойти на деэскалацию, в том числе с учетом ситуации в Украине. Но пока это предложение не встретило готовности быть услышанным.

С начала агрессивной войны федеральное правительство не разговаривало с Россией — как и предыдущее правительство, которое всегда находило для этого свои объяснения. Что изменилось?

С одной стороны, многие коллеги просили меня быть открытым к переговорам и говорили, что в какой-то момент необходимо снова начать разговаривать друг с другом напрямую. С другой стороны, я не хочу, чтобы мы, европейцы, полностью оставляли американцам диалог с Россией. Поэтому я и провел этот разговор.

Очевидно, что между нашими правительствами существуют действительно принципиальные расхождения во взглядах. Но и об этом нужно разговаривать. Во времена холодной войны диалог продолжался всегда, и я счел правильным именно сейчас впервые попытаться найти возможность для такого обмена.