В академической среде сейчас вообще много говорят о разных терминах («цифровой колониализм», «колониализм данных», «техноколониализм» и т.д.), и стоило бы добавить концептуальной чёткости в этот разговор. Канадские исследователи (и географы по профилю) Морган Мутон и Райан Бёрнс опубликовали в 2021 г. статью «(Digital) neo-colonialism in the smart city», где утверждают, что то, что называется «цифровым колониализмом» — на самом деле «цифровой неоколониализм».

Главная причина, по которой они предложили этот термин, — в нюансе, который, на их взгляд, терялся при использовании слова «колониализм»: современные формы технологического доминирования редко выглядят как прямое, силовое подчинение (как в эпоху классического колониализма). Скорее, это опосредованное, рассредоточенное влияние. Оно реализуется через сложное переплетение действий государств, ТНК, платформ и других акторов.
 
Проще говоря, речь о том, что развитые страны и крупные IT-компании не захватывают территории напрямую, но выстраивают системы, из-за которых развивающиеся страны оказываются в зависимом положении. Например: ТНК массово собирают и монетизируют персональные данные жителей других стран, часто без адекватного вознаграждения или контроля со стороны этих государств; доминирование определённых цифровых платформ и стандартов затрудняет развитие собственных технологических экосистем; алгоритмические системы могут закреплять неравенство, воспроизводя старые «паттерны» эксплуатации в новой форме.

Ключевая проблема во всех этих случаях — то, что технологии не нейтральны — это звучит у всех критиков «цифрового капитализма». Они отражают ценности и цели тех, кто их разрабатывает и внедряет. Если в этой цепочке не заложены механизмы проверки на предвзятость, обеспечения прозрачности и реального участия уязвимых групп, алгоритмы становятся инструментом, который закрепляет существующие дисбалансы.

Например, если алгоритм обучают на исторических данных, которые сами по себе отражают дискриминацию (например, в распределении жилья, услуг или инфраструктуры), он может воспроизвести и даже усилить эти «паттерны». Скажем, система предиктивной аналитики для распределения социальных услуг или размещения датчиков может «решить», что определённые районы менее приоритетны — и закрепить это в будущем. В итоге мы получаем «сенсорные пустыни» (sensor deserts): датчики качества воздуха, шума, безопасности размещают не там, где живут уязвимые группы, и в итоге система «не видит» проблем маргинализированных сообществ (локальных сообществ, уязвимых слоёв).

Или наоборот — происходит «джентрификация», когда технологии и цифровая инфраструктура становятся инструментом, который повышает привлекательность и цены на жильё в определённых районах, вытесняя оттуда исторически живших там людей.

Чтобы пользоваться цифровыми сервисами, нужен стабильный интернет, смартфон и цифровая грамотность. У пожилых людей, жителей удалённых или бедных районов, людей с инвалидностью часто нет такого доступа. В результате они выпадают из преимуществ IT, и разрыв между «цифровыми» и «аналоговыми» пользователями сервисов только растёт («цифровое исключение»).

Наконец, зависимость от внешних «вендоров» — цифровая инфраструктура строится на системах, разработанных и контролируемых ТНК. Это — снова риск «цифрового колониализма»: локальные данные и решения находятся под внешним контролем, что подрывает автономию и ведёт к навязыванию чужих приоритетов.

Исследователи подчёркивают: из-за такой опосредованности нужны другие стратегии сопротивления, чем те, что были актуальны в эпоху прямого колониального господства. Например, одним из ответов может стать право людей и сообществ сознательно оставаться «нелегибельными» — то есть не оставлять цифровой след, который можно извлечь и монетизировать.
 
При этом авторы честно отмечают: многие индивидуальные тактики (например, установка какого-то инструмента, программы) сами по себе часто не работают, если не подкреплены коллективными действиями и структурными сдвигами. Иначе есть риск, что такие действия лишь легитимизируют систему.

#ЧырвоныДудар