Религиозные авторы создали особую форму письма, которую можно назвать текстами восторга. Свои тексты восторга писали Августин, Тереза Авильская, Николай Кузанский. Они ткали произведения из молитвы, из переложения личного опыта на языки неофитов и бесконечного самоумаления.

Что выделяет тексты восторга из прочих? Прежде всего — образ письма, совершающий преображение автора внутри созданного им текстового тела. Любой человеческий порыв раскладывается на мельчайшие части, сообщает свою бесконечную ничтожность перед лицом Бога. Малые начатки естественных чувств умаляются стыдом, освобождённая от низких желаний пустота освещается молитвой, перечислением имён святости и просьбами к Богу — просьбами отделить текстовое тело от греха, укрепить и вывести его за пределы повреждения.

Через самоуничижение письмом достигается вытеснение человеческой сути. Кузанский возносит похвалу незнанию. Тереза предпринимает попытки спрятать душу от чёрных зверей слишком человеческого. Августин бичует собственную биографию, наслаждаясь мучительным втаптыванием мирских успехов в ничтожество. Авторы текстов восторга отказываются от рассудочности, от страстей, от избыточности существования, от соблазнов и жажд. Кровоточащую пустоту они заполняют святыми именами и словами глубины.

В основе текстов восторга лежит вдохновение — ключевая операция, с помощью которой умаление и приговор стыдом достигают цели. Лежащая во грехе природа вытесняется, впадает в ничто за счёт одухотворённого плетения притч и метафор, бесконечных повторений, абстракций, уподоблений, отмеренных дистанций, воззваний и тех же слов глубины, образная сложность которых служит самоотчуждению. Текстовый ничтожный человек превращается в текстовое солнце — он облекается в одежды света, в восторги и толкования. Он созерцает причудливые видения, овладевает доспехами метафор и клинками стрижающего письма. Тереза создаёт из своего страха внутреннюю крепость, религиозные мистики превращают экстатическое повторение в слова заклинаний, святые имена отпирают врата, за которыми разворачиваются ангелы и миры. В текстах восторга автору обещано спасение. Обещание достигается за счёт уз между плотью и текстом — эти узы позволяют совершить с текстовым телом то, что достигается ценой жизни, проведённой в служении. Личная исповедь переносит человеческую интимность с её закоулками стыда и тайны в открытое пространство письма.

Но может ли автор спастись? Ему ли адресовано это обещание? Рыцарь веры в одеждах сияний взойдёт на нетленный трон и вознесётся по столпу текстового тёплого света. Но где останется ничтожный человек? В какую внешнюю тьму он был выброшен, какими ножами был отделён от сверкающего образа? Рассечение природ — опасная сторона текстов восторга. Тем более опасная, что совершается оно вдохновением, в обрамлении видений и гимнов. Мы читаем текстовые тела восторга, проникаем в сущность совершаемых операций и созерцаем преображение, которое авторы могли дать в своём опыте языка.

Но мы до сих пор не знаем, что было сожжено солнцем текста.