Во
втором выпуске безбрежного журнала «Поэзия» опубликовано начало романа
«Клавикула» — о сухопутной границе, что отделяет страну, в которой упразднили время и завели службу по поиску
формы для нового органа в человеческом теле —
души. Это так, если в двух словах.
<...>
Дорога гладковыбрита. Этим её свойством, вероятно, следовало выламывать у путников то ощущение длительности, что обычно удаётся подцепить, глядя на идеально ровную линию уходящей вдаль плоскости — например, такое случается, если проводишь пальцем по наготе лежащего рядом соучастника, уснувшего и растерявшего, пока засыпал, изломы и определённые изгибы, ставшего целиком той совершенной линией, где укрылся секрет времени (время линейно — как ты) — поломка искрится при ударе несоответствия между разворачивающимся видом и знанием того, что больше нет длительности, как нет и момента, время запрещено, изведено, побеждено. Втолковываемое на пограничье служащими и ассистентами перехода невозможно понять, приняв лишь знание (нужно его, знания, несоответствие чему-то); не поможет пониманию и практика хождения вперёд-назад по новой земле — такая, что иногда помогала телу — ещё на той стороне — справляться с разгоном невидимых частиц вокруг, вспенивая тотальный страх перед надвигающимся озарением, что любая одушевлённость, вероятно, коварно-искусственна, отточенная фальшивка; не поможет также и чрезмерная слезоточивость — здесь она упразднена и возникает лишь симптомом неравномерного привыкания к обновленному составу воздуха (моя пилюля действовала), значит, даже тем, кто надеялся пускать слёзы, едва опустится шлагбаум, оставалось тереть кулаками сухие глаза; но я всё равно встречала расхаживающих туда-сюда, отмеряющих эту равномерность длящейся дороги, сходивших с ума от ее гладковыбритости и, что и говорить, целомудрия. Итак, дорога гладковыбрита и целомудренна.
<...>
