"- Сколько себя помню, было два состояния убеждения себя - нет, это не депрессия и да, это всего лишь депрессия. Но как не называй это ощущение, суть остается одной - дыра. Вечная, неприкрытая зияющая дыра где-то в середине груди. Словно тебя прострелили насквозь из крупного калибра.
Держать мёртвых на руках, стало чем-то привычным. Мёртвый враг, убитый тобой несколькими минутами ранее. Мертвый сосед, что успел только поздароваться.
С каждым таким прикосновением со смертью, дыра становилась всё больше. Посещение морга, застланного историями некогда живых тел, было шокирующим только в первый раз, по молодости.
Потом всё стало привычным.
Вот эта могила, что справа от тебя, я знал её. Знал в последние дни. Никогда мне не было так больно хоронить кого-то, как эту убитую правильным миром женщину.
Женщина, у которой отобрали ребенка только за то, что она попыталась найти счастье. Простое человеческое счастье. Знаешь, оно не такое и простое, каким мы его считаем. Мечты, амбиции, большие цели и те гораздо проще того, что живёт тихо где-то глубоко в нас, и то, что мы пытаемся найти.
Её могила засыпана не землей, а вопросами. Прозрачное, неосязаемое, но такое тяжелое непонимание.
Пробитая насквозь она стояла у окна. Как бы я этого не хотел, я не мог удержать. Не имел права лишать её возможности быть со своим ребенком. Пусть даже в такой форме. Священник на отпевании рассказывал что-то о грехе и просил помолиться о прощении её души.
Но настоящее прощение было в её глазах. Прощение этого мира, который вытолкнул её. "Помолимся о ней", говорил священник. Кому? Ни один из этих поганых мужских божков, кому все молятся, не встал рядом с ней. Они отвернулись, когда она открыла окно и не хотят принимать её теперь, потому что не знают, как смотреть ей в глаза."