«Когда исчезает язык, мы теряем не только словарный запас. Мы теряем один из способов человечества понять самого себя».
Indigenous Russia

Это важная мысль. Исчезновение языка действительно означает утрату уникального способа познания мира, передачи знаний и осмысления человеческого опыта.
Но для нас, бурят, здесь есть ещё одно измерение.
Мы теряем не просто один из способов, которыми человечество понимает себя. Мы теряем самих себя.
Бурятский язык — это не только часть общего культурного наследия человечества. Это наша историческая память, наша связь поколений, наше право самостоятельно называть мир и осмыслять собственный опыт.
Когда исчезает язык, исчезает не только набор слов. Разрывается связь между предками и потомками. Народ всё больше вынужден воспринимать собственную историю, культуру и будущее через язык и категории доминирующего большинства.
Поэтому сохранение бурятского языка — не просто гуманистическая задача и не только вопрос культурного разнообразия.
Это вопрос существования бурятского народа как самостоятельного субъекта.
И здесь возникает закономерный вопрос: достаточно ли говорить о сохранении языков, если сами народы не обладают необходимыми политическими инструментами для их сохранения?
Язык невозможно спасти одними декларациями. Нужны школы, образование, медиа, культурные учреждения, общественная среда и политические институты, в которых язык не будет вытесняться на периферию.
Более того, в публикации приведены слова Байр о том, что место коренных народов в будущей России должно формироваться ими самими и вместе с ними.

Но если будущее действительно должно определяться самими народами, то почему мы должны заранее ограничивать перечень возможных решений?
Кара-Мурза и «рельсы добровольного сотрудничества»: мы уже знаем эту историю
Владимир Кара-Мурза предложил перевести отношения российского государства с населяющими его народами на рельсы «взаимного, добровольного сотрудничества», противопоставив эту модель «тюрьме народов».

Звучит красиво. Но для бурятского национального движения слово «добровольный» имеет особую историческую нагрузку.
Мы уже проходили историю «добровольного присоединения» к России.
Историю, в которой сложные процессы политического подчинения, военного противостояния, договоров и последующего включения в состав империи были представлены в официальном российском нарративе как добровольный выбор народов.
Поэтому у нас есть основания относиться к подобным формулировкам не как к безобидным политическим метафорам, а как к вопросу, требующему конкретных гарантий.
Кто определяет, было ли сотрудничество добровольным?
Кто устанавливает правила?
Кто распоряжается ресурсами?
Кто имеет право пересмотреть условия соглашения?
И самое главное — может ли народ отказаться от этого сотрудничества?
Потому что добровольность нельзя объявить задним числом. Её нельзя вывести из самого факта существования государства или из того, что народ продолжает жить в его границах.
Добровольность — это не то, что центр говорит о народе. Это то, что народ вправе свободно выразить сам.
Если один участник союза сохраняет монополию на политические решения, а другой не имеет реальной возможности изменить свой статус, то разговор о добровольности остаётся декларацией.
Мы не хотим очередного «добровольного присоединения», теперь уже к демократической России.
Мы хотим, чтобы право на сотрудничество включало право на отказ.
Три сценария — но кто определяет условия выбора?
Организаторы встречи предложили обсуждать три возможных сценария будущего: сохранение России с переустройством отношений с коренными народами; появление нескольких государств на территории нынешней РФ; изменение государственной принадлежности отдельных территорий, включая гипотетический переход под юрисдикцию Китая. При этом сценарии были обозначены как предмет обсуждения, а не прогнозы.

Сам факт рассмотрения разных вариантов важен: он показывает, что политическое будущее не обязано быть заранее заданным.
Но обсуждение сценариев ещё не означает признания права народов самостоятельно выбирать между ними. 2/3