"– Отлично-с, – поспокойнее заговорил он, – дело не в словах. Итак, что говорит этот ваш прелестный домком?

– Что ж ему говорить… Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он интересы защищает".

Это, как вы помните, Филипп Филиппович и Шариков. Точнее — ещё не Шариков, но уже не Клим Чугункин: 25 лет, холост, беспартийный сочувствующий, судился три раза вплоть до каторги на пятнадцать лет условно. Играет на балалайке, что для нас в данном случае не так и важно.

Важно то, вокруг чего оба человека схлестнулись в ключевой сцене. Ключевой для любого советского человека: когда на сцене — документ. Не "окончательная бумажка, броня". А первый и основной для человека с усишками, искривленными язвительной усмешкой. Человека, который уже не тот, но без документа — ещё не иной.

Климу Чугункину, который вот-вот станет Полиграфом Полиграфовичем Шариковым — двадцать пять. На дворе то ли 1925-й, то ли 1926-й. Это значит, что он успел закончить ЦПШ — пойти по наиболее доступному для его круга варианту образования. И не только же хитрые вариации на "Светит месяц" отложились в гипофизе. Но и наверняка некоторые слова — и их значения.

"Словарь церковнославянского и русского языка" 1847 года даёт два значения слова "прелесть": "красота, пригожество, пленительный вид" — и "обольщение, обаяние, соблазн".

Филипп Филиппович, сын кафедрального протоиерея, пытается со своим творением иронизировать. Используя вполне светское — вроде как из "ещё ты дремлешь, друг прелестный" взятое.

Но человек с усишками иронии чужд. У него в голове только ЦПШ. С церковнославянским же значением слова: "прелестный" — обманный, льстивый, коварный. То есть — эта роль и вправду ругательная, и он просит сына протоиерея ее к домкому не применять. Разве может домком обманывать, льстить, строить козни? Да никогда в жизни, уверено творение. Потому даже не хамит творцу — просто отвечает из того, что знает.

Но что-то — хоть на уровне ЦПШ — да знает. С чем и идёт на того, для кого это знание уже забыто, прожито и смято, как арифметика после высшей математики.

И добивается своего. Творец в смятении. Творец — ну да, _прельщен_ мыслью: "Ещё немного, он меня учить станет, и будет совершенно прав". Творец извиняется: "У меня расстроены нервы". И — ну, дальше вы знаете: только сдаться. А потом убить.

Кажется, это единственный в "Собачьем сердце" прямой спор о словах и их значении. И этот спор выигрывает отнюдь не тот, кто знает больше.

И к пролетариату, революции и черту Каутскому этот спор имеет ровно такое же отношение, как и ко всему остальному. Почему и читаем, и читать будем.