— Сижу, правлю чертежи свои. Напротив меня покоится она. Моя каска.
ᅠᅠЯ много думал о ней сегодня. Вокруг меня — мир камня, металла и дерева. Одежда моя, простая и удобная, обычно напоминает странствующего мастера, не сильно выделяясь из толпы. Но каска... Ярко-оранжевая, круглая, из материала, о коем никто и не слыхал никогда! Она сидит на моей голове всякий раз, когда я выбираюсь из кабинета. Даже дома. Но раз за разом я ловлю одинаковые удивленные выгляды. Потом опасливые. Потом — шепот "колдун", "отмеченный" и многое другое. Она выбивается.
ᅠᅠНо даже перепробовав все местные головные уборы, ни один не вызывал во мне такого спокойствия. В них, лишь соприкоснувшись лбом с чужеродной тканью, я чувствовал странную тревогу. Словно надел чужую кожу. Или жизнь.
И, честно говоря, не помню я, откуда эта каска у меня. И откуда слово такое заморское. Просто живу и понимаю, что без неё я совершенно безоружен.
— Свет ясный, уже не ночной, ударил в лицо. Но проснулся я больше не от него, а от чувства вины, что давило на грудь тяжёлым камнем. ᅠᅠПроснулся я, к тому же, не в кресле у стола, где остатки разума запечатлели картину — тарелку с ужином, к которой клонилась моя голова. Нет. Проснулся я в кровати своей. В своей комнате. Одеялом укрыт по плечи, ботинки стоят на полу.
Жаркий стыд, острее любой пилы, разрезает грудь. Что за унижение, что я, господин, что нанял человека для охраны, предстал перед ним в таком виде... Он не просто увидел. Он должен был подойти, поднять, вытереть, уложить. Сделать все, что делают обычно с детьми малыми или тяжко больными.
И что я мог сказать ему вчера? "Ты угадал необходимость"? Такие пустые слова перед его молчаливым, полным услужением...
Я попросил прощения. Встал, привёл себя в порядок, нашел Джона на улице. Что сказал — уже не помню. Помню лишь, что стоял, глупо глядя под ноги. Пообещал прибавить к жалованью.
— Ел я молча, вкушая блюдо без особенных чувств. И душа от того не то чтобы радовалась, но отдавала тихую дань тем трудам, что были приложены для приготовления этого блюда. И вот, когда почти лишь один пар оставался от трапезы, я услышал скрип.
Не треск огня или шум какой за окно, а знакомый звук одной из деревяшек в лестнице. Скрип протяжный, будто душа у дерева просится наружу. И звук сей в миг разорвал тишину.
ᅠᅠЯ замер. Ведь был в доме лишь один человек помимо меня. Единственный, кто ходил, единственный, кто мог принести миску.
— Джон. – начал я в тишину. Голос вышел тихим и каким-то сухим. — Подойди.
Ждал я недолго: уже через пару мгновений послышались шаги. Он стал предо мной по моему же приказу. Осанка его была ровна, а взгляд словно у провинившегося ребенка.
— Спасибо. Ты угадал необходимость. Но я не помню, чтобы нанимал повара или...
Не успел я докончить фразу, как почувствовал, что голова моя обрела вес целого мешка картошки. Мир поплыл, а звук собственного голоса стал далек. Я понял, что это оно. То самое падение, что не мог я держать в узде, как бы того ни хотел. Последнее, что я увидел — стол, на который благополучно свалился.
— Встал из-за стола, когда почувствовал дрожь в пальцах и неимоверную слабость, сухость во рту — верный знак, что тело требует топлива. Работал над отчетами, что аж забыл поесть. Снова. Поднялся, прошёл на кухню в полной темноте — уже знаю тут все наизусть. Выпил кувшин воды, наскреб со дна какой-то миски старой похлебки, съел, почти не жуя.
ᅠᅠВернулся. Сел за стол. И замер.
По середине все листы и документы были неаккуратно отодвинуты, а в самом центре стола стояла глиняная миска. А внутри блюдо. Рядом — свежий, ещё тёплый хлеб, накрытый салфеткой и кружка чего-то тёмного. Наклонился, понюхал, а в кружке-то настойка из шиповника, которую я обычно делаю во время мигрени.
ᅠᅠВ этом доме нас только двое. Я и Джон.
Я не готовил это. Даже не слышал, как кто-то передвигался по кухне и коридорам. А слух у меня натренирован — различаю скрип каждой половицы.
— Сегодня я не делал чертежей, не чинил чего-то столь грандиозного. Занимался мелочами жизненными, легкой помощью.
ᅠᅠВ середине дня заметил на подоконнике, в солнечных лучах лежали часы. Джоновские явно, карманные, стальные. Они валялись там, словно забытые. Но Джон никогда ничего не забывает. Часы целы, но стрелки не двигались боле. Обычно я не беру чужие вещи без должного для этого разрешения, но в этой ситуации подумал, что негоже оставить механизм вот так. Это было бы просто преступлением.
Поломка не страшная. Всего час в тишине, нарушаемой лишь моим дыханием, да еле слышным скрипом механизмов. Закрыл, завел. Идут.
ᅠᅠПоложил обратно, в ту же лужу из солнечных лучей.
— Если вы это читаете, значит тоже держите в руках эту диковинную вещицу. Экран светится, а буквы складываются сами. Не помню, откуда сие чудо у меня, но, пожалуй, я даже рад.
ᅠᅠМир вокруг знаком и чужд мне одновременно. Я понимаю, как устроена мельница, как сложить арку, чтобы та не рухнула, какой накло должен быть у крыши. Но я совершенно не помню, кто научил меня всему этому. Да и говорю словно не так, как все здесь — слова мои те же, но складываются они в совершенно отличные предложения. Я не молюсь, не имею странных привычек и много работаю. Все от того, что понимаю, что реально, а что нет. Но мнение такое встречает отчуждение со стороны односельчан.
ᅠᅠᅠᅠХотя устроился я неплохо. Мой дом — крепость на отшибе, окружённая стеной. Здесь тихо. Но тишина эта иногда пугает.
...До этого я, признаться честно, был почти всегда один. Но теперь рядом живёт ещё кое-кто. Джон. Наёмник. Говорят, он лучший в своём деле. Что удивительно, ведь выглядит он молодо. Я нанял его, потому что почувствовал — охота уже рядом. Люди жестоки. Мои чертежи и разработки оказались на вес золота, а это значит, что многие готовы добыть их любой ценой. Даже ценой моей жизни. Я не помню, знал ли Джона раньше. Но сейчас чувствую, что сделал правильный выбор. Он стоит, молча смотря в темноту — и во мне нет тревоги.
Пишу не ради жалости. Просто предоставляю факт: я — Дэвид. Хотя звать меня привыкли Билдерменом. Я строю, чиню, создаю. А этот кирпич... Просто поможет мне сохранить важное, не тратя на это бумагу. Такой журнал инженера, что ли.
